К чему они сводятся, если отбросить частности, найти основное? Основное заключается в том, что Власенкова и Коломнин обманывают государство, и это плохо кончится не только для них, но и для тех, кто их поддерживает! Если Крамов при всех его качествах был человеком науки и еще смутно помнит об этом, так ведь у его последователей нет прошлого, нет ничего, кроме того, чему он их научил. Эти люди способны на преступление.
Значит, я не убит?
Должно быть, у меня был расстроенный голос, когда в два часа ночи я позвонила Малышеву, потому что он тотчас же тревожно спросил:
— Что случилось?
— Михаил Алексеевич, сегодня я получила письмо от старого друга.
Он тяжело ранен, лежит в госпитале. По-видимому, безнадежен. Как узнать, где находится госпиталь?
— По номеру почты.
Я назвала номер.
— Как его фамилия?
— Лукашевич.
— Впрочем, это не важно. Не отходите от телефона… Этот госпиталь — в Москве, — сказал он через две-три минуты. — Ну-с, еще в чем помочь?
— Как в Москве?
— Очень просто. Беговая, четыре.
— Так что же он не написал, что лежит в Москве?
Малышев засмеялся.
— Вот уж не знаю, — сказал он. — Как Андрей?
— Спасибо, хорошо.
— Кланяйтесь ему. Впрочем, он скоро вернется.
— Да? А я и не знала!
— А вам и не положено. Вот приедет вдруг — и сразу выяснится, как вы тут себя ведете без мужа.
Я говорила с Малышевым, смеялась, а сама думала: «Без ночного пропуска как добраться до госпиталя? Подождать до утра? Но застану ли я Володю, если подожду до утра?»
Темно на московских улицах, так непроглядно темно, что первые минуты я иду ощупью, протянув перед собою руки.
На дне непроглядной осенней ночи, за плотными шторами, за окнами, переклеенными крест-накрест бумагой, спит, бодрствует, трудится Москва.
Дождь моросит, плохая погода! Патруль останавливает меня на улице Горького и пропускает, узнав, что я тороплюсь к больному.
— А в чемоданчике что?
— Лекарство и инструменты.
Девушка в пожарном костюме стоит у ворот, и, должно быть, очень скучно стоять у ворот в эту длинную, дождливую, осеннюю ночь, потому что она окликает меня:
— Промокнете, переждите.
— Спасибо, некогда. Тороплюсь к больному.
Пропадает вдалеке одинокий свет фонаря, снова темнота, пустота.
Кончаются темные громады домов, щиты у окон, витрины, заваленные мешками с песком, — Ленинградское шоссе наконец-то! Оказывается, есть на свете небо — я вижу его над Ленинградским шоссе.
Слава богу, теперь недалеко! Поворот на Беговую. Асфальт кончается. Ноги скользят по грязи. Снова патруль.
