Потом она выглянула — в халате, с завязанной полотенцем головой и встревоженная, как мне показалось.
— Вот это кто! Ну заходите, живо!
И, энергично втащив меня в комнату, она закрыла двери на ключ.
— А я уже думала, что попалась с поличным, — сказала она и засмеялась. — Катька, тащи кастрюльку. Напрасная тревога! Не дают, прохвосты, пользоваться электрической плиткой, — объяснила она мне, доставая плитку из-под кровати и водружая ее на письменный стол. — А как тут обойдешься? Вот девица приехала с укреплений, нужно ее накормить?
Хорошенькая девочка, лет четырнадцати, в юбке до колен и рыжем свитере с закатанными рукавами, вышла из ванной комнаты и подала Елизавете Сергеевне кастрюльку, очевидно, с супом.
— А поздороваться? — строго напомнила Елизавета Сергеевна.
Девочка подняла на меня глаза под длинными ресницами и произнесла очень вежливым, тоненьким голосочком:
— Здравствуйте.
— Видите, какая тихоня, — смеясь сказала Елизавета Сергеевна. — А сама отказалась уехать в эвакуацию и осталась в Москве с какой-то сумасшедшей старухой.
Это дочь моего двоюродного брата.
— Я не отказалась, тетечка Лизочка, а просто маме без меня будет легче.
— Да уж! Это несомненно. Вернулась с окопов такая грязная, что я ее три часа не могла отмыть. Щеткой терла, как лошадь. Ну ладно. Вари суп и молчи. Что вы на меня так смотрите, Татьяна Петровна?
Я сказала:
— Любуюсь.
Елизавета Сергеевна немного покраснела.
— Вот именно, в этой чалме. Мы только что мылись. Хотите принять ванну?
— Нет, спасибо.
— Ну тогда садитесь. Я давно хотела вас повидать и очень рада. Вот сейчас сварим суп, запрем Катьку в ванной комнате и наговоримся вволю.
Когда мы лежали в клинике, Елизавета Сергеевна не раз подшучивала над своими длинными ногами — и все-таки я не думала, что она на целую голову выше меня. Она была большая, но вовсе не длинная, не угловатая, а легкая, неторопливо-грациозная, с плавной походкой. Все шло к ее высокому росту: и крупные, сходящиеся брови, и смуглость, и выражение смелости, вдруг мелькавшее в исподлобья брошенном взгляде.
Разговаривая с нею в клинике, я часто испытывала неловкое чувство, происходившее, мне казалось, оттого, что между нами не было ни малейшего душевного сходства. Сейчас она была радушнее, проще.
С первого слова она поняла, зачем я пришла, и выслушала меня молча, насупясь.
— Вот уж не ожидала, что он посмеет поручить кому-нибудь такой разговор. Даже вам. — Она взяла меня за руки. — Не сердитесь. Я его люблю.
