Мне становилось неловко, когда она двумя словами обрывала не в меру разговорившегося собеседника.
Однажды к ней зашли однополчане, и один офицер глупо пошутил, что Елизавета Сергеевна живо поправилась бы, если бы начальство позволило прибавить двести граммов беленькой к больничному рациону. Все засмеялись, а она даже бровью не повела. Офицер, взглянув на нее, неловко замолчал. И все замолчали.
Андрей бывал у меня очень часто, но впервые с ясной головою я встретила его все в тот же запомнившийся день.
По-видимому, идиотическое равнодушие, в котором я находилась так долго, очень напугало его, потому что, увидев меня очнувшейся, он с трудом удержался от слез. Зато я не удержалась!"
"Он очень похудел, пиджак смешно болтался на плечах, глаза были запавшие, испуганные. Он принес бульон, который сам сварил в лаборатории, и сказал, чтобы я не беспокоилась ни о чем: Павлик здоров, мама пишет часто. Вчера звонил Малышев, справлялся обо мне и просил передать, что группа, работавшая в Сталинграде, представлена к награждению.
С продовольствием — хорошо. На фронте — тоже хорошо, наши наступают.
— Словом, дело только за тобой, — сказал он с такой, непохожей на него, наигранной бодростью, что я испугалась, что все эти новости — сплошное вранье, не только фронтовые. О том, что на фронте плохо, что мы отдали Новороссийск и бои идут в самом Сталинграде, я знала.
— Что случилось?
— Ничего, все в порядке.
— Павлик здоров?
— Я же тебе сказал, что здоров.
— Скажи: честное слово.
— Честное слово.
— А Митя?
— Собирается в Москву.
— Вот хорошо! И надолго?
— Не знаю.
Так я и не поняла, чем был расстроен Андрей, — да и не очень старалась! С какой-то эгоистической бережностью обходила я в эти дни все, что могло огорчить меня. Мне нужно было поправиться скоро, очень скоро! Поправиться и, едва позволят врачи, вернуться к работе. Коломнин уже перестраивал лабораторию на плесневой «крустозинный» лад.
Давно пора
— Татьяна Петровна, как ваша фамилия? — спросила меня соседка, когда Андрей ушел и наступило то спокойное предвечернее время, когда нас не кормили, не лечили и дневные сиделки перед уходом домой занимались не нашими, а своими делами.
Я назвала себя, и у нее дрогнуло лицо, точно она надеялась услышать что-то совсем другое.
— Вы огорчились? Вы думали, что с вами в одной палате лежит Уланова, да?
Она улыбнулась.
— А как ваша, Елизавета Сергеевна?
— Гордеева.
