Я стараюсь вспомнить ваши доводы и нахожу тысячи возражений, которые вам и Андрею показались бы, вероятно, просто смешными. Каждое утро я задаю себе урок — не думать о ней. Я разорвал единственную фотографию, которую привез с собой из Москвы, а потом целую ночь составлял ее из кусочков и клеил. Вот, взгляните.
Должно быть, Глафира Сергеевна была снята давно, лет десять тому назад. Прелестное, задумчивое лицо с нежным овалом, с тонко очерченным, немного припухшим ртом смотрело на меня с портрета. В сумерках трудно было заметить, что портрет был разорван и склеен.
— Вот так-то, милый друг… Здесь, в Ростове, я встретился… Меня познакомили с одной женщиной, и мне показалось… Это очень хорошая женщина, умная и простая…
Митя снова замолчал. Он был очень взволнован.
— И что же?
— Да ничего. А ведь очень милая. Красивая.
— Она врач?
— Почему вы догадались? — живо спросил Митя. — Да, хирург. Ученица Б. — И он назвал знаменитого ростовского врача, который приезжал в зерносовхоз к Репнину. — Я ей говорил, что Глафира Сергеевна всю жизнь требовала, чтобы я перестал быть самим собою.
А она спрашивает: «Она хотела этого для себя? Или для вас?»
— И что же?
— А как бы вы, Таня, ответили на этот вопрос?
— Разумеется, для себя. Если иметь в виду, что она хотела сделать из вас не ученого, а карьериста. Ох, Митя, вы всегда понимали ее слишком сложно! Ведь, в сущности говоря, Глафира Сергеевна — простой человек. Она надеялась, что вы отдадите все силы своего ума и души тому делу, которое кажется ей самым важным: устройству удобной, легкой, великолепной жизни.
А вы погрузились в изучение вирусной теории происхождения рака — весьма запутанный вопрос, не имеющий к легкой жизни даже самого отдаленного отношения. И все это стало так заметно, когда она…
Теперь я замолчала.
— Говорите, Таня.
— Когда, выйдя замуж за Валентина Сергеевича, она получила возможность показывать гостям альбом с газетными вырезками, в которых хоть раз упомянута фамилия Крамова.
Митя сидел выпрямившись, откинув плечи и неподвижно глядя на линию фонарей, изогнувшуюся на повороте и уходящую в темноту вдоль бульвара…
У старых друзей
Все эти годы я следила за жизнью «Зерносовхоза-5» — и не только по газетам.
Старые друзья не забыли обо мне, писали, хотя и не особенно часто. Я знала, что к зерносовхозу подведена железнодорожная ветка, что снимают теперь 15–17 центнеров зерна с гектара, что липки вдоль проспекта Коммуны подросли и стали, как писал Бородулин, «типичными, нормальными липами».
