Он догнал меня и заставил вернуться.
— Вы неверно поняли меня, Татьяна Петровна, — на этот раз без малейшей иронии, спокойно и твердо сказал он. — Поверьте, что меньше всего я думаю о том, чтобы ограничить ваши научные интересы. Все, чего мне хотелось, — это предупредить вас, что нет ничего легче, как согласиться на узкопрактическое предложение и одновременно потерять основную цель — сделать нечто прогрессивное в науке. Мне казалось, что вам не следует разбрасываться, а ведь у вас есть к этому склонность.
Что-то дрогнуло в маленьком холодном лице, снова уставившемся на меня с пристальным, думающим выражением.
"
"— Начнем нашу беседу сначала. Ну-ка, расскажите мне, о чем вы говорили с представителями Рыбтреста.
Мы разговаривали добрых два часа, я подробно рассказала о новом методе консервации зернистой икры, и мы расстались дружески… Настолько дружески, что он даже напомнил мне, что сегодня вечером мы встретимся на пятничном чаепитии у Заозерских.
В Ленинграде эти чаепития у Николая Васильевича устраивались на кафедре и представляли собой как бы дружеский обмен мнениями о том, что было сделано за неделю.
Здесь в Москве хозяйничал не Николай Васильевич, а его жена Серафима Андреевна, и все было совершенно иначе: чтобы не давать мужу «замыкаться в науку», в пятницу приглашались артисты — и всякий раз другие, незнакомые, вносившие какую-то неловкость в эти милые вечера.
Это была последняя «пятница» перед отъездом Николая Васильевича на Украину. Андрею хотелось пойти со мной, но он узнал, что будут Митя с Глафирой Сергеевной, и передумал.
— Я и дома-то не выношу ее кривляния, — сказал он, помрачнев. — А уж на людях… Нет, иди одна!
Я не стала настаивать. Однажды я уговорила его — и не обрадовалась. За весь вечер он не сказал ни слова.
Николай Васильевич, веселый, нарядный, в светлом костюме, сам открыл мне и, шутливо оглянувшись по сторонам, расцеловал в обе щеки.
— Одна?
— Николай Васильевич, Андрей просил передать привет, пожелать счастья. Извините, что он не пришел. У него неотложное дело.
— Ну, так узнает же он, как отпускать молодую жену! Ох узнает!
И, лихо выгнув грудь, откинув голову, Николай Васильевич с молодецким видом предложил мне руку.
— Кто не знаком — прошу!
В кабинете было много народу, накурено, и везде — на окнах, на столе, на камине, — как всегда у Николая Васильевича, стояли цветы. Дед, которому я от души обрадовалась, сидел в кресле за письменным столом и неторопливо рассказывал что-то о своей поездке на канал Волга — Москва.
