Но боль не соглашалась, и пришлось встать и заняться своим туалетом. Я оделась, умылась, подумала, взять ли часы, и решила не брать. Потом подошла к Андрею, наклонилась над ним, позвала — и все прошло, как не бывало.
Я снова легла, а утром мы с Андреем пошли гулять, и он вел меня так осторожно, показывая, куда ступать, а куда не ступать, что я наконец стала смеяться.
Мы вернулись, вскоре пришла докторша из консультации и прочла мне целую лекцию о том, что роды — трудовой процесс и что при родах не нужно и даже вредно кричать, а нужно все время думать, что участвуешь в трудовом процессе.
Мимоходом она кольнула писателей, которые изображают этот трудовой процесс как нечто мучительное, внушая женщинам вредную мысль, что от родов можно даже и умереть.
Сперва я слушала ее с интересом, а потом с беспокойством, потому что у Андрея сердито загорелись глаза, и я испугалась, что он вспылит и скажет докторше, что он думает о родах как трудовом процессе.
Потом докторша ушла, и день пошел своим чередом — обыкновенный, утомительный день очень толстой женщины, не знающей, куда себя девать, и думающей с тоской: «Ох, хоть бы поскорее!»
— Андрей, знаешь, что я придумала: сходим в кино, а? Честное слово! Мне тебя жалко.
Но вместо кино мы через полчаса отправляемся на машине в клинику Медицинского института.
Очень странно, но нас встречают как будто ничего не случилось. Позевывая, приходит врач, никуда не торопящийся, добродушный, носатый, и на добрых полчаса заводит речь о бирюзовом колечке, которое я забыла снять, — у его жены есть, оказывается, точно такое колечко.
Потом еще на полчаса начинается совещание: куда меня положить — в палату или родилку?
Докторша, похожая на подтаявшую снежную бабу, узнав, что я тоже докторша, сочувственно поджимает губы. Женщины-врачи, оказывается, рожают неумело, с неожиданными отклонениями, не предусмотренными наукой. И хорошо еще, что я не кандидат. С кандидатами просто беда, иная такое загнет, что не знаешь, как и выйти из положения.
Но со мной все будет хорошо, это видно с первого взгляда. «Кого вы хотите? Конечно, муж — сына, а вы — дочку!»
С чувством облегчения вздыхаю я, когда кончается этот разговор, напомнивший мне другой, не менее забавный, когда в незапамятные времена я сидела на банке, усыпляя тараканов и одновременно рассказывая Андрею о том, что Глашенька Рыбакова убежала с Раевским.
…На твердом, высоком, белом столе я лежу час, другой, третий. Мне впрыскивают синэстрол.
