Вот, не разгибаясь, спросил меня: «Теперь удобно, Танюша?» — и я сверху увидела его доброе, твердое лицо. Вот заговорил о чем-то — и замолчал, только тихонько поцеловал меня, почувствовав, что мне не хочется говорить. В сумраке, надвигавшемся с каждой минутой, он казался таким молодым, совсем мальчиком, в своей серой кепке, откинутой на затылок.
Мы достали только жесткие, бесплацкартные места, и вагон попался странный, с очень широкими двухэтажными нарами, на которых было удобно лежать, а сидеть неудобно. Зато он был почти пустой, без сомнения, именно по этой причине!
Проводник поставил в фонарь свечу и ушел.
Потом кто-то закурил от свечи, не заметив, что мы сидим на нарах, как турки, с поджатыми под себя ногами. Потом какая-то женщина развязала носовой платок под фонарем, оглянулась, сосчитала деньги, ушла — и тоже не заметила нас. Это было забавно — как будто мы и существовали и не существовали на свете. Потом огарок погас, но в вагоне почему-то не стало темнее.
— Ты даже не представляешь себе, как ты изменилась.
Ты совсем не знала себя — это было очень заметно. Я вспомнил сейчас, как мы однажды шли по деревне — это было в Анзерском посаде, — ты подхватила какого-то малыша, стала играть с ним, а потом сказала: «Никогда не знаешь, что будешь делать через минуту».
— А теперь знаю?
— Догадываешься. Ты стала другая. Решительная и… мягче.
— А тебе нравится, что я стала другая?
Андрей в темноте нашел и поцеловал мою руку.
— Что тебе пишет Заозерский?
— Он пишет, что рассказал академику Никольскому о моих светящихся вибрионах.
— И что сказал Никольский?
— Что я молодец.
— Ты, кажется, спишь?
— И не думаю.
— Не спи, пожалуйста. А то и я засну, — сонным голосом сказал Андрей. — И мы уедем черт знает куда.
— Зажечь свечу?
— Нет.
— Сказать, что я люблю тебя?
— Да.
Мы разговаривали, пока я все-таки не уснула, положив голову на его широкую руку.
…В Аскании мы позавтракали у ларька арбузом с белым хлебом, и это было так вкусно, что я забылась и облизала пальцы — поступок, о котором я пожалела, потому что Андрей потом издевался надо мной целый день.
Главный дом заповедника был очень нарядный — белый, с просторным крыльцом. В глубине двора стояли хозяйственные постройки под белыми черепичными крышами, отделанными по краям белой же узорной черепицей. Вдоль газона, засеянного перед главным домом, росли какие-то невысокие круглые густые деревья, и все вместе производило впечатление чистоты и уюта.
