— Я бы тебе тоже все рассказала… Я вот только думаю — может быть, лучше мне уехать из Анзерского посада? У меня здоровье стало плохое. Но, во-первых, райздрав не отпустит. А во-вторых, мне кажется, что Андрей Дмитрич сам вскоре переедет в Москву.
— Как в Москву?
— Да, да. Вы не знаете, как много переменилось с тех пор, как вы были у нас! Один раз его уже хотели перебросить в Москву, правда, не настаивали, а просто так, предложили. Он отказался. И мне потом объяснил, что ему не хочется идти в наркомат. Но все равно его надолго не оставят у нас.
— Кто не оставит?
— Ну как же кто? — твердо сказала Маша. — Государство понимает, что Анзерский посад слишком маленькая работа для такого человека, как он.
Маша замолчала так надолго, что я боялась пошевельнуться, чтобы не разбудить ее; мне показалось, что она уснула. Чьи-то незнакомые шаги послышались в коридоре, не похожие на бесшумные, осторожные шаги моего соседа, и мне подумалось, что нужно бы посмотреть: может, воры? Но я разбудила бы Машу, если бы встала.
Она дышала глубоко, но неровно, веки вздрагивали во сне, одна заплетенная косичка смешно торчала над ухом, и нежное лицо, с которого быстро сбегало напряженное выражение, при свете луны казалось еще нежнее. «Ничего, все еще впереди, — неясно подумалось мне. — И Маша еще будет счастлива. А на кухне воры».
Кто-то шумно шагал за стеной, пыхтел и дважды открывал водопроводный кран — должно быть, пробовал, не идет ли вода. Потом все стихло, и я так и не встала."
"Это было чудо вокруг меня — эти стены, которые лунный свет покрыл голубым полотном, так что невозможно было вообразить, что это прежние, грубо оштукатуренные стены, эта песня «Не плачь, подруженька», то приближавшаяся, то удалявшаяся, — трактористы с деревенскими девушками гуляли в степи.
И то, что внизу, у подъезда, кто-то ласково сказал: «Ну, серденько, до завтра» — и женщина засмеялась и ответила певуче: «До завтра!» И то, что у меня онемела закинутая под голову рука, но я не опускала ее, а только шевелила пальцами, чтобы прогнать онемение.
Не знаю, сколько времени я пролежала, стараясь не спугнуть все возраставшее ощущение счастья…
— И ведь даже нельзя сказать, что он только врач, а именно общественный деятель, — вдруг, как будто и не спала, сказала Маша. — А образование? Вы знаете, как он немецкий язык изучил? Он по-немецки говорит, вот как мы с вами… с тобой по-русски.
Это было так смешно — то, что Маша как ни в чем не бывало начала с полуслова, что я так и покатилась со смеху.
