Дмитриев вел собрание, и я поймала себя на том, что во время доклада несколько раз с волнением обернулась к нему."
"У меня был план, и я говорила по пунктам, кажется, связно, а между тем товарищи потом сказали, что получилось несоответствие между «научной» и общественной стороной доклада. Я сама почувствовала это, когда вдруг поняла, что моих товарищей, студентов пятого курса, больше интересует работа молодого врача на такой далекой окраине, как Анзерский посад, чем меры борьбы с дифтерией, о которых можно было прочесть в учебнике инфекционных болезней.
Это стало окончательно ясно, когда, отвечая на какой-то вопрос, я стала говорить об Андрее. Я сделала это с невольным чувством, что все сейчас догадаются, почему я покраснела, смутилась, почему говорю о «местном враче» в каком-то неестественно свободном тоне. Но ничего не случилось, и я вскоре совершенно овладела собой. Я рассказала о том, что Андрею приходится заниматься далеко не одной медициной, но, например, и делами рыболовецкой артели. Я упомянула о Митрофане Бережном, сидящем над книгами времен Алексея Михайловича, глубоко убежденном в полной незыблемости своего страшного мира.
Вечером я зашла в ячейку, и Леша Дмитриев сказал, что всем очень понравилось мое выступление. Я спросила:
— А наш разговор?
И он ответил, улыбнувшись:
— А теперь разговора не будет.
Молодой китаец, спускавшийся с лестницы на кафедре микробиологии, — это был приемный сын Николая Васильевича, — добродушно улыбаясь, сказал, что отец занят, у него московские гости.
Я пошла в деканат, вернулась — гости еще не ушли. Я получила стипендию, забежала в профком, узнала новости и среди них одну неприятную: что у Лены Быстровой очень болен отец. Гости сидели и, судя по голосам, доносившимся из-за двери, не собирались скоро уходить. Что делать? В маленькой комнатке перед кабинетом Николая Васильевича стояли его коллекции, и я в сотый раз стала рассматривать каких-то странных кукол с опахалами и костяных обезьян. Вдруг дверь распахнулась, и Заозерский, оживленный, с растрепанной бородкой, в новом костюме, в белой рубашке, открывшейся на полной груди, вошел и, обернувшись, крикнул с порога:
— И будет прав, потому что это типичнейший нэпман от науки… А, путешественница! — сказал он, увидев меня.
— Ну, как дела? Давно вернулась?
Он называл меня то на «вы», то на «ты».
— Вчера, Николай Васильевич. Я вам писала.
— Получил и ничего не понял… Вот извольте, — сказал он, взяв меня за руку и ведя в кабинет.
