Лена Быстрова, которая была в курсе дела, в ответ на мой вопрос, о чем пойдет речь, ответила загадочно: «И об этом…»
— Ага, не хочется! — не дожидаясь моего ответа, сердито возразил Николай Васильевич. — Стало быть, что же? Вы всю жизнь намерены просидеть в этом стеклянном мире?
Стеклянный мир — это была лаборатория.
— А с какою целью он существует, это вы себе уяснить не желаете? Нет-с, сударыня! Микробиолог, которому в наше время представляется случай своими глазами увидеть дифтерийную эпидемию и который отказывается от этой редчайшей возможности, — не микробиолог!
— Как эпидемия? Об этом вы ничего не сказали!
— Да, да.
И сильнейшая. Смертность — сорок процентов!
— Дифтерия?
Страницы учебника мысленно прошли перед моими глазами, с рисунком, на котором был изображен задыхающийся ребенок, с примечанием, в котором была указана смертность до и после открытия сыворотки. Сорок процентов — это было «до».
— Разумеется, согласна, Николай Васильевич. Когда нужно ехать?
— Лететь!
— Все равно, лететь. Сейчас?
— Завтра утром.
И завтра же нужно быть в Анзерском посаде.
Прямо от Николая Васильевича я отправилась искать Лешу Дмитриева — искать, потому что было еще утро, а жизнь в профкоме и ячейке начиналась обычно с четырех часов дня. Но Леша был уже на месте — энергично прикусив губу, делал выписки из какой-то книги. Я вошла и удивилась, как он переменился за последнее время — постарел, если это выражение можно было отнести к юноше двадцати трех лет с петушиным хохолком на затылке.
— Есть разговор, Таня, — сказал он серьезно.
— Только не сейчас. Зайди завтра, часа в четыре.
— Не могу.
— Почему?
— Потому, что завтра я буду уже далеко.
— Где же?
— В Анзерском посаде.
Я объяснила ему дело, которое поручил мне Николай Васильевич, и он выслушал не перебивая.
— Ну что ж, счастливо, — сказал он. — Когда вернешься?
— Смотря по обстоятельствам. Думаю, что через две-три недели.
— Тогда и поговорим!
Я ничего не понимаю в авиации, и очень возможно, что самолет, который был предоставлен в мое распоряжение, был результатом гениальной конструкторской мысли.
Но, очевидно, это было давно, потому что при первом взгляде на него мне вспомнилась «Нива» времен войны 1914 года и фото воздушного боя между нашим и неприятельским «аппаратами». Это был именно аппарат — недаром с этим словом у меня всегда связывалось представление о чем-то трещащем и составленном из дощечек и палок. Но отчасти он напоминал и этажерку, которую нельзя, разумеется, назвать аппаратом.
