К нам присоединился Эдди и, пропев высокие ноты, тряхнул головой. Да, черт возьми, мы все трясли головами, как идиоты. А пальцы мои бегали по клавишам. Я чувствовал музыку, даже не задумываясь о ней.
Мы вели себя чертовски громко. Я исполнил гитарное соло на пианино, за ним последовал финальный куплет, который звучал уже тише. Музыка замедлилась, и удары пальцев по клавишам стали мягче. Во взгляде Макса читалась теплота. Эдди удивительно красивым сопрано пел последние строки.
– «Ничто для меня не важно…»
Последняя нота повисла в воздухе, дрогнула… и разлетелась вдребезги, когда от двери раздался голос, слабый, но полный яда.
– Что, черт возьми, происходит?
Висевшее в комнате настроение – чистая радость – лопнуло, словно воздушный шарик, и сдулось. Я оторвал взгляд от Макса, убрал руки с пианино и, обернувшись, увидел отца в инвалидном кресле. Позади него огорченно застыл один из медбратьев.
Макс поднялся со скамейки, и я мысленно порадовался, что он не вскочил, словно виноватый.
Потому что – в чем нас винить? Черт возьми, мы не подростки, застигнутые в комнате отдыха после комендантского часа.
– Мистер Марш, – проговорил Макс. – Оказывается, у ваших сыновей есть способности к музыке.
Взгляд отца, казалось, пронзил его насквозь, а затем метнулся ко мне. Потом снова к Максу.
Он смотрел поочередно то на одного, то на другого, словно пытаясь сложить нас вместе. Я почувствовал, будто с меня содрали кожу, обнажая плоть. Как и в тот вечер, когда тренер Браун появился у нас в гостиной и отец рассказывал ему о моих недостатках.
– Сайлас, – проговорил отец опасно небрежным тоном. – В следующую субботу я хотел бы поужинать с твоей невестой. Давненько она не появлялась. – Его взгляд снова метнулся к Максу. – Слишком долго.
– Да, конечно, – произнес я, всеми силами стараясь не смотреть на Макса. Ненавистное слово «невеста» висело между нами в воздухе.
«Почему это важно? Так не должно быть. Просто не может».
Ненависть к себе хлынула наружу, но не огненно-горячая, а холодная, почти ледяная.
Стыд меня никогда не обжигал; он просто сидел внутри подобно стылой, безжизненной глыбе льда. Желание увидеть в глазах отца восхищение и гордость вместо презрения, недоверия, отвращения превратилось почти в одержимость. Я практически этого добился, столько выстрадал, а теперь его подозрения вернулись.
«Я могу сделать лучше…»
– Хорошо, – проговорил отец. – Жду не дождусь.
Он махнул рукой, и медбрат развернул кресло, чтобы вывезти отца из гостиной.
