Нервный голос Зюки наполнил комнату.
Леня сел в большое, явно сработанное не в нашем веке кресло и прикрыл глаза. Дослушав до конца, он крякнул:
– Ладно, признаю, зря не принимал тебя в расчет. Превосходная работа. Что хочешь от меня?
– Кто убийца Малышевой?
Леня почесал затылок.
– Не знаю!
– Врешь!
– Фу, как грубо! Точно не знаю, имею только отдельные соображения, но, как понимаешь, их к делу не пришьешь.
– О каких досье говорила Зюка?
Дубовский ухмыльнулся:
– Это хобби, маленькое развлечение, я собрал кое-какую информацию об общих знакомых.
Так, по ерунде. Этот гомик, тот вор, третий уходит от налогов, но к делу об убийстве это никакого отношения не имеет. Хочешь знать мое профессиональное мнение?
– Ну?
– Жанну отравил кто-то из гостей, ну, из тех, кто был тогда у Борьки."
"Я фыркнула. Тоже мне, гениальная догадка, да это известно с самого начала.
– Ты морду не криви, – обозлился Дубовский. – Наша Жанна еще тот кадр была, малосимпатичная личность, если до конца разобраться.
Во-первых, Никитка не был ее мужем, он ее брат.
– Знаю.
– Во-вторых, они с ним занимались тем, что…
– Обирали любовников Малышевой, – закончила я.
Леня хмыкнул:
– Хорошо, теперь о Зюке. Насколько я понимаю, ты в курсе того, что произошло в «Морской». Так вот, Зинаида не виновата. Девица на самом деле покончила с собой.
– А ты откуда знаешь?
Ленечка мерзко захихикал:
– Милая детка, в нашем бренном мире все так переплетено, плюнь – попадешь в знакомого. Я жил в соседней квартире с Воротниковыми.
Натерпелись они от Любки по первое число. И ведь была вполне нормальная девчонка, а как школу закончила, съехала с катушек.
Летом и зимой еще было ничего, а весной и осенью Люба начинала выделывать чудные вещи. Могла убежать на несколько дней из дому и таскаться по подвалам и чердакам. При этом у нее резко обострялась сексуальная активность, и, когда загулы заканчивались, приходилось вести девушку на аборт. После операции у Любки начиналась фаза раскаяния, она рыдала день-деньской, а потом пыталась покончить с собой.
Пила таблетки, вскрывала вены, лезла в петлю… Жизнь Воротниковых превратилась в перманентный кошмар. В семье, кроме Любы, подрастало еще двое детей, и жизни не стало никому. Брат с сестрой в четыре глаза стерегли сумасшедшую, стараясь не оставлять ее одну. Из аптечки убрали все лекарства, кроме нескольких таблеток аспирина, чашки у них в доме подавали пластмассовые, а отец перешел на электробритву.
