Вот его-то эти дурни за волколака и приняли?
— Почему же?
— Крупный.
— Только лишь поэтому?
— Да я перепугался и заговор произнес, что от отца слышал. Он сказывал, что иной раз животинка слышит его и принимает.
— А что за заговор?
— Мы с тобой одной крови, ты и я. Батя сказывал, будто бы этих слов достаточно может быть, чтобы волки тебя за своего приняли. А я их еще куском мяса подкрепил. Но то глупое поверье оказалось. Вожак только разозлился.
— Ты им рассказал о том?
— А что толку? Рассказал, конечно.
Но им ведь страшно было. А кому хочется болтать, будто бы перед волками в штаны наложил? Правильно. Никому. Вот они и приукрашивают. Теперь же, видимо, сами поверили в свои выдумки и пошли много дальше. Дурни. Волколакам ведь служить в их понимании намного почетнее, чем честным людям.
— Мда… — покачал головой отец Афанасий. — Ты понимаешь, что заговоры — это грех? Великий грех!
— Понимаю. Господь образумил. Показал, что грязь эта силы не имеет. От лукавого все сие. Но и наказал, а не просто указал.
Вот и терплю расплату в виду глупостей своих людей, которые норовят меня ославить. И ведь я ничего с ними не сделаю. Начну запрещать и карать, так подумают, что рот затыкаю и пуще прежнего станут болтать. Тайком. А как с тем бороться? Не убивать же эти дураков? Помоги, отче. Век обязан буду. Мочи терпеть все это больше нет. Боюсь, что сорвусь и избивать их начну от злости бессильной.
— За то, что заговор применял — епитимью на тебя на ложу. — строго произнес отец Афанасий.
— Грех это великий. По весне, как прибудешь в Тулу на смотр, пожертвуешь десять рублей нуждающимся. Сиротам или вдовам. Сам решай. А до того — каждый день «Отче наш» трижды по утру читать. Понял ли?
— Ясно понял, отче. А церкви я могу пожертвовать?
— Можешь, — чуть помедлив, ответил священник. — Но по доброй воле и сколько пожелаешь. Я в том тебя не неволю. И только после того, как епитимью исполнишь.
— Конечно.
— Что же до этих болтунов, то я с ними поговорю.
— Беда в том, что они своим языком поганым уже всех взбаламутили.
Представьте, каково нам с супругой жить, когда тебя все твои люди считают нечистью православной?
— Как-как? — напрягся отец Афанасий.
— Нечистью во Христе. Дескать, мы волколаки, что крещение приняли.
— А ее почто такой почитают?
— Так по лету прошлому, как мне подурнело, ей тоже тошно сделалось. Память частью потеряла. Странная стала. Да ты, отчего, наверняка о том ведаешь.
— Как же, как же. Конечно ведаю.
