Вместо пальцев в мои складочки ткнулось нечто большое и горячее, и стало страшно. Даже под пулями я не боялась так сильно.
— Папа! — из последних сил закричала я, пытаясь вывернуться из стальной хватки рук. — Папа, спаси меня! Папа! — осипший голос провалился в плаче и истерике."
"— Потерпи, невинная… — шепнул урод на ухо, — и накрыл меня собой.
Весь мир растворился в дикой боли между ног, в агонии, что накрыла меня с головой. Казалось, меня сейчас просто разорвёт, и я умру от болевого шока.
— Папа? — плавно входя в меня глубже, отдаляя боль, спросил Шрам.
Его лицо исказилось от ярости или страсти, стало еще страшнее, чем было. Огонь, что разошелся по крови ядом, сосредоточился между ног, заставил меня впиться ногтями в мощные плечи, пробить его кожу до крови. Мужчина качал нас и гневно-отчаянно говорил: — Тот папа, который решил, что правит миром? Тот, который хотел продать тебя Носову, как последнюю шлюху? — Шрам сжал мои бедра, потянул на себя и захрипел в волосы, надавливая с напором: — Просрались папины денежки, ты теперь бракованная, — басисто и довольно сказал урод.
От его толщины и тепла внутри меня пламя прокатилось по телу и замерло в горле бесстыдным криком. Я выгнулась, сотрясаясь под Шрамом, и разорвалась на тысячи мелких кусочков. От унижения, от того, что не могла сопротивляться действию гадости, что мужчина заставил меня глотнуть.
— О, да… Пусть этот сладкий миг останется в твоей памяти навечно, — зарычал с последними толчками Шрам и глухо застонал надо мной.
Задрожал конвульсивно, взрывая новые волны тепла в паху, в груди, везде, а потом огонь стал глубже, сильнее, растворился в горячей влаге.
Шрам резко отодвинулся, вжикнула молния, меня потянули за плечи, заставляя встать. Темнота плясала перед глазами и мерцала черно-красными точками, между ног невыносимо горело, и от глухой боли, и от оргазма, будто я всю ночь, как шлюха, ублажала мужчин. Машина остановилась, и меня бесцеремонно выставили на улицу.
— Передай папочке привет от Лютого, — вякнул вслед урод, и мои ноги подогнулись.
Я рухнула на колени и зарыдала.
Хлопнула дверь, взревел мотор, поднялась пыль, песок застелил глаза, а я не могла шевельнуться, сидела, уткнувшись лицом в колени, глотая унижение.
Колени жгло, но это было неважно. В меня будто налили адского пламени — между ног словно сотни тысяч углей разом вспыхнули и стали плясать. Я уткнулась лицом в асфальт, тихонько завыв от безысходности.
— Ангелина! — словно сквозь вату донёсся крик.
