Я пыталась задержать, медленно проникающий в моё тело нож, спасти единственное, что удержало меня этом мире. Ребенка от врага.
И тут услышала голос Лютого.
Глава 15. Лютый
— Хочешь продолжать спектакль, отойди от нее."
"У меня гудела голова, тошнота стояла под горлом, я едва понимал, что от меня хотят, и что я здесь делаю. Но умоляющий крик Кирсановой будто отрезвил. Прошил стрелой позвоночник и раздвинул разбитые губы.
— Отойди от нее, или сделка отменяется.
Сказал громче и уверенней, хотя от вида капающей на пол крови под ногами Ангелины, и ее побелевшего лица, я напряг руки за спиной так, что затрещали путы.
Я их всех, до единого, порву голыми руками, если с ребенком что-то случиться.
Чех повернулся с выражением лица ""что-то еще?"", а Кирсанова резко осела на колени и прижала к животу окровавленные руки. Меня это поразило. Почему она так отчаянно защищает этого ребенка? Не себя, а его. От этого было больно дышать, потому я не дышал, а смотрел в глаза тому, кому обязан жизнью.
Чех сразу понял, что разговор не для лишних ушей, потому взмахом руки отпустил охрану.
Педантично вытер нож платком и положил его на стол.
— И суку можешь забрать, пусть мальчики поиграют, — я скривился, взглянув на Эльку. — Мне она больше не пригодится.
— Лютик! — закричала врачиха. — Нет, пожалуйста. Я не хотела. Прости, прости, прошу тебя.
Ее вывели быстро, я даже не смотрел вслед, потому что видел только синие озёра глаз в слезах. Безмолвно умоляющие пощадить.
Не будет пощады, детка.
Один из охранников подошел к Ангелине.
Она тихо скулила на полу, стоя на коленях и глядя на меня так проникающе, что у меня мороз по коже пошел. Мне лишь на миг стало ее жаль, а потом ненависть снова вернулась. Оглушающая, удушающая. Теперь я тебе за все отомщу, скотина Кирсанов. Даже за то, что у тебя красивая, сука, дочь. Особенно за то, что она невыносимо похожа на Милу.
— Девка нужна мне, — я подчеркнул второе слово интонацией. — Для дела.
Чех поддержал меня кивком, и через несколько минут комната опустела.
Лишь из коридора все еще слышалась истерика предательницы, что, спасая свою шкуру, чуть не погубила моего малыша. Я такое не прощаю. В моем доме ноги ее больше не будет. И лучше ей не попадаться на глаза — убью тварь.
Чех взял второй стул и, установив его напротив меня, уселся.
— Слушаю.
Я зыркнул на Кирсанову, надеясь, что она не истекает кровью, и то, что я дальше скажу — будет иметь хоть какой-то смысл.
— Я женюсь на ней, — выдохнул-вдохнул через разбитый нос.
