Посмотрев в глаза Лютому, прижалась самым мягким поцелуем, на который только способна. Проникнув между зубами, сплелась языком с его. Смело, безрассудно, как никогда не делала, вжималась под аплодисменты зрителей. Прикусив огрубевшую холодную на морозе кожу губ Лютого, шепнула:
— Я тебя прощу, если вернёшься.
— Не нужно обещать то, что невозможно, — промямлил он, отрываясь от моих губ с неохотой. Не сбежал, уже прогресс. Обнял меня крепко, застонал в плечо. — Я себе не прощу, как ты не понимаешь? Не могу. Просто не могу… Ты хочешь, чтобы я вечно варился в геенне огненной, заглядывая в твои глаза? Чтобы брал на руки нашего ребенка, и думал, какая я мразь? Лучше пристрели меня на месте… Если я завалю Чеха, все закончится, милая, — он погладил меня по щеке дрожащими руками.
Ласково растер растаявший снег, коснулся век, опустил кончики пальцев на губы. — Это просто игра на нервах, не тронет он тебя, не посмеет. Он ведь, сука, знал, что это Серый предал меня… и столько времени водил за нос. Накручивал против, — Леша захлебнулся словами, — твоего отца.
Я же тогда чуть не убил тебя, маленькая, — муж вздрогнул, опустил руки, отстранился, потянулся за пистолетом, засмеялся, как ошалевший или безумец. Стряхнул снег с оружия и потер его о свитер. — Я хуже, чем тот, кто сломал мне жизнь. Я хуже, Лина! Не прикасайся, — выставил ладонь перед собой. — Ты чистая, как ангел, принимала на себя все мои удары, глаза открывала, а я не понимал, не слышал! Люблю тебя, понимаешь, и не смею любить. И ты не смей меня прощать… — он дернул волосы и согнулся почти вдвое.
— Сссука, почему я не сдох тогда? Ну почему?! Вместе с Милой и Сашкой. Я бы тебя не мучил, не тянул бы за собой в пропасть, а теперь как выбраться из этого дерьма? Только грохнуть этих тварей, взять на себя удар.
Сердце заколотилось, с губ сорвалось:
— Любишь?
Значит, дома мне не показалось, он действительно признался мне в чувствах? Ведь Лютый не умеет играть.
— Не смею, я знаю, — прошептал Леша, приподнявшись.
Я смотрела в его тёмные глаза.
Муж застыл ледяным изваянием, даже кажется не дышал, а вокруг стояли люди и смотрели на чужую боль. Молча, выжидательно, жадно. Я отпустила его и поднялась. Голос прозвучал безжизненно:"
"— Помнишь книгу, которую я читала тебе в больнице? Так вот, если ты и дальше готов бегать от неизбежности, то я подарю тебе желанные сто лет одиночества. Уходи! Но если ты говоришь правду и действительно любишь меня, то будешь сражаться со всем миром и даже с собой.
