— Мы должны сыграть этот спектакль так, чтобы никто не смог опровергнуть наши чувства. Тебе придется несколько дней ночевать в моей комнате, потому что, если Чех заявится внезапно — раскусит, и тогда бесполезно было мучиться.
Она покраснела так, что, казалось, рассвет не так багрян, как её кожа. Распахнула рот, округлила глаза. Блестящие, светлые, манящие… И вдруг обвила мою шею руками, прижалась крепко и поцеловала почти по-настоящему. Почти, потому что в следующее мгновение Кирсанова отстранилась и сухо проговорила:
— Я справлюсь.
Даже не сомневайся, Лёш.
Хотел что-то еще сказать, но слова встали в горле комком иголок. Поискал взглядом идущего по дороге Алика, махнул ему и обратился к Лине, совсем севшим голосом:
— Конюх покажет тебе все, я не десять минут отойду.
И я сбежал.
Мчался по тропинке в сторону пролеска, по высокому снегу, позволял веткам шиповника рвать куртку и руки. Разрешал холодному ветру взрывать легкие, мерзлому воздуху сечь кожу. Шрамы не спасут, не искупят мой грех, я должен что-то сделать.
Но что?
Еще никогда так быстро не бегал!
Задыхаясь ввалился в приземистую калитку и рухнул перед памятником на колени. Вихри снега поднялись над головой и бросились в лицо. Отрезвляя, возвращая меня из нелепой ванильной сказки в реальность. Туда, где любимой нет, а мой единственный сын в руках ублюдка. Кирсанов поплатится за все. Я что зря клялся?!
— Мила… прости меня, — я сгреб снег руками и вгрызся в него зубами. — Прости, что слаб духом, что предал, что… позволил другой войти в свое сердце.
Пожалуйста, не отворачивайся от меня! Я забываю твой облик, он будто куда-то уплывает в туман за горизонт, и я себя ненавижу за это. Ласковая моя, веселая, я нашел Саше хорошую маму, она за ним присмотрит, не бросит в беде, воспитает. Знаю, что ты не одобришь, но у нас нет другого выхода, никто не поможет. В мире нет больше добра, осталось одно зло и грязь. Я вынужден довериться, потому что она… — стало не хватать воздуха, — настоящий Ангел. Не злись, Мила-Милочка! Я буду с тобой.
Вот увидишь, мы встретимся. Обязательно где-то там в облаках будем вместе, — губы что-то еще говорили, но я уже не соображал. Согнулся, уткнувшись лбом в холодный камень, и тупо орал. Позволил себе впервые за два года слезы. Они текли по щекам, будто лава, обжигая и делая меня беззащитным.
И меня внезапно осенило. Я выровнялся, потянулся ладонью камню и вытер выбитое изображение на плите. Жена и здесь улыбалась, будто ей все ни по чем.
