Отвернувшись, чтобы не видеть его реакцию, испуганно вжала голову в плечи и, затаив дыхание, взмахнула руками.
Резвые кони бросились с места в карьер, будто истосковались в вынужденной неподвижности. Сани резко дёрнулись, и Лютого отбросило на сидение. Я тоже не удержалась и с размаху села мужчине на колени.
Глава 51. Лютый
Она не просто радовалась — она сияла, как Рождественская звезда. Я не устоял на ногах, когда сани сдвинулись с места, рухнул назад, но успел Лину поймать. На свою беду.
Представлять, ловить ее запах, мечтать о маленьком прикосновении, вслушиваться в ее голос и любоваться улыбкой на бледном лице — ничто по сравнению с тем, что я почувствовал, стоило девушке оказаться в моих руках.
Чтобы мы не улетели в кювет, и лошади не перешли в галоп, я перехватил холодные ладошки Ангелины с поводьями из-за спины. Обнял ее крепко и не выпускал, боясь, что упадет. Она управляла смело и даже не дернулась, когда я оказался слишком близко. Щеки алели, а кожа блестела от влаги.
Мне до жути хотелось заглянуть в ее глаза, увидеть хоть капельку прощения, но я не ждал этого. Я сам себе никогда не прощу, потому не смею даже смотреть в ее сторону по-настоящему. Пусть думает, что играю. Так будет лучше для обоих.
Кровь хлынула в голову, закрутила жгут вокруг шеи, полоснула по сердцу и рухнула в пах, будто выстрел. Я попытался отстраниться, но было слишком тесно, а еще я боялся, что девушка выскользнет из саней на ходу.
До конюшни мы приехали тогда, когда у меня уже лопались жилы.
Хорошо, что парка прикрывала самое интересное, и я надеялся, что Ангел занята лошадьми, и не заметит мое возбуждение, но когда мы остановились, а девушка сходя со ступенек вдруг поскользнулась и оказалась в моих руках, я замер напротив, как капелька воды, что упала с неба и вмиг замерзла на холодной земле."
"Осторожно опустил девушку на ноги, но не отпускал, держал ладонями ее за талию, приподнял руки выше, к подмышкам, заставляя Лину почти встать на носочки.
Губы хотели сказать, какая она светлая в этот миг, румяная и сочная, но я добавил стали в голос и сделал ей больно. В который раз. Зачем, сам не знаю, будто привычка защищаться, будто хотел, чтобы она меня до глубины души ненавидела за все, что причинил.
— Чех нагрянет на днях, Кирсанова. — Натянул губы в презрении, которое липло к коже, как что-то инородное. Лина мне нравилась, и я ничего не мог с этим поделать, просто тонул, тонул, тонул… И захлебывался.
