Я приникаю к мужу, цепляюсь, как утопающая, за лацканы его фрака, отвечаю на его лёгкий поцелуй с жадностью, неведомой мне самой. Чувствую его руки на своей спине — это прикосновение отзывается мурашками даже через корсаж и тонкое шерстяное платье узницы. От мужа пахнет чистотой, напоенной солнцем, этот аромат оседает на моей коже, волосах, платье, дурманит голову, словно крепкое вино. Эмиль подталкивает меня к стене. Цепь натягивается, и вот мои запястья уже прижаты к каменной кладке над головой, а его пальцы скользят по шее, очерчивают холмики приподнятых грудей, осторожные поцелуи спускаются следом.
Я закрываю глаза — пусть это длится вечность, пусть рассвет никогда не наступит!
Я просто хочу жить.
Мои губы снова накрывает поцелуем, и я бесстыдно закидываю ногу мужу на бедро, прижимая к себе и сама прижимаясь. Прохладные пальцы скользят по колену, юбка ползёт вверх. «У нас ведь даже не было первой брачной ночи», — мелькает горькое воспоминание. Поцелуи становятся особенно жаркими, и с моих губ срывается прерывистый стон то ли счастья, то ли сожаления.
— Похоже, ты совсем пала духом, дорогая.
Я распахиваю глаза и вижу ироничную улыбку мужа. Да он попросту издевается!
Не давая ему опомниться, обхватываю его за шею. Целую в последний раз, только вместо стона завершаю поцелуй сильным укусом за нижнюю губу. Пихаю Эмиля руками прочь. Гнев застилает глаза. Меня казнят через полчаса по его вине, а он смеётся! И я наконец-то плюю ему прямо в лицо.
Его высочество утирает щёку кружевным рукавом рубашки, продолжая тихо посмеиваться.
По подбородку стекает тонкая струйка крови.
— Убирайся, — цежу я сквозь зубы, но в конце всё равно срываюсь на крик. — Будь ты проклят!
— Не я отправил тебя на плаху, Лия, — отступая, говорит он. — Мне правда жаль…
— Засунь эту жалость себе в …!
Последние слова больше походят на базарную ругань простолюдинки, но мне уже всё равно.
В замочной скважине щелкает ключ. Эмиль уходит, а двое стражников расковывают мои руки.
Оба ухмыляются, но ни один не решается сказать ни слова.
Мы проходим серыми коридорами в маленький внутренний дворик, в центре которого возведён помост, ещё пахнущий свежими сосновыми досками. На нижней галерее, огибающей дворик, горестной фигурой застыла маменька: она размазывает слёзы и краску для ресниц по щекам. Отец кладёт руку ей на плечо, пытаясь утешить, но она сбрасывает её прочь."
"На балконе второго этажа стоит император. Надо же, какая честь.
