Луиза что-то кричит мне, но я не слышу: вой Тени заглушает прочие звуки. Магия неистовствует, требуя своё по праву. Паника захлёстывает душу. Я должна что-то сделать, должна…
Жертва. Конечно.
Я режу предплечье, и чернота клинка окрашивается влажной кровью. Вся трясусь, когда Тень приникает к ране. Болезненные иглы впиваются в кожу, мышцы немеют, а магия пробирается всё выше: к плечу, шее, ласкает лицо.
И вдруг замирает.
Тело снова принадлежит мне. Я вспоминаю, как дышать. Дрожащими пальцами ощупываю лицо, убираю волосы за ухо.
Я всё ещё жива.
— Проклятье, Лия! — раздражённо рявкает Луиза. — Шевелись! Магии нужна жертва для завершения ритуала. Если ты сейчас остановишься, то она разнесёт весь дворец подчистую!
Оглядываюсь на Луизу. Мелькает безумная мысль: «А может, это тот самый вариант?»
— И не думай даже! — сквозь зубы шипит наследница Адельбергов. — Все, кто внутри треугольника, выживут. Ты хочешь пройти через это ещё раз? Убей его, и дело с концом!
Делаю осторожный шаг, ожидая бунта Тени, но сила ждёт, затаившись по контуру ритуальной фигуры.
Не веря в происходящее, медленно бреду к Эмилю. Нас разделяет каких-то три метра, а кажется — сотни.
Он смотрит на меня, больше не отворачиваясь и не прячась. Я запоминаю каждую чёрточку его лица, взгляд серых глаз будто притягивает к себе. В нём нет страха, презрения или мольбы. Эмиль привычно спокоен, словно мы не стоим посреди замершей в ожидании кровавой жертвы Тени, а я не прижимаю к груди кинжал, цвет клинка которого чернее самой тёмной ночи.
— Всё хорошо, Лия, — шепчет Эмиль, когда я останавливаюсь перед ним. — Ты ни в чём не виновата.
Мне хочется кричать. «Конечно, виновата! Ещё как виновата! Ведь это в моих руках оружие, это я должна вонзить его в твоё сердце!» Но я лишь молча кусаю губы. Не будет у нас больше ни разговоров, ни поцелуев, ни объятий. Никогда больше у меня не будет возможности открыть ему свои мысли.
— Я знаю, что ты не предавал меня. — Говорю еле слышно, с трудом выдавливая из себя слова. — Эта ложь Луизы… Я должна была верить тебе.
Привстаю на цыпочки и целую его. По щекам текут слёзы, от чего наш поцелуй становится солёным на вкус. Скованный цепями и магией Эмиль не шевелится, когда я с невыразимой нежностью провожу пальцами по его щеке.
— Ты — лучшее, на что я только могла надеяться.
— Лия… — Голос Эмиля дрожит, он прерывисто выдыхает. — Сделай это. Ты должна жить.
Я приставляю остриё кинжала к его груди, и Эмиль поправляет:
— Чуть правее и выше.
