Папа считал, что искусство вытягивает душу ввысь. Так что знаем, о чём говорим.
Этот медленный ползучий пар, жёлтый полумрак, согбенные, скособоченные или оплывшие, исковерканные подагрой тела… – это был чистый Босх, это был Дантов Ад; только чертей с вилами не хватало. А может, они и шныряли, невидимые, между простоволосыми нагими старухами.
Пострадавшая лежала на лавке и задыхалась: рот открыт, глаза закатились, острые колени торчат… В общем, автор не в силах живописать, просьба к гражданам отвернуться.
Гуревич склонился над бедной старушкой, щупает пульс и от гвалта вокруг, от влажного пара ни черта уже не понимает, ни черта не видит и не слышит: оглушён впечатлениями.
А тем временем вокруг них собирается и даже смыкается «группа поддержки» – примерно такие же пациентки, только сильно встревоженные и опасно оживлённые. Главное, никто не спешит прикрыться – доктора же, стесняться нечего, да и чем ты прикроешься в банном зале?
– Гражданки! – заорал Тима в плотный кордон этой потусторонней массовки, – расступитесь, ради бога! Дайте же воздуху! Вы видите, даме плохо!
И в эту минуту…
Расталкивая страшные и призрачные фигуры, выкрикивая: «Разрешите… позвольте… пропустите!» – из жемчужного тумана, из волшебного фонаря… Словом, прямиком из эротического сновидения выбежала ослепительная нимфа! Русалка! Богиня…
Каждый изгиб этого разнеженного паром юного тела, эта розовая кожа… этот обалденно упругий рельеф местности…
– Я студентка медицинского факультета! – восклицает она.
– Могу ли я вам помочь?
– О да, да-а-а!!! – хором пропели Гуревич с Тимой. – Помоги-и-и-те, помогите нам, пожалуйста!
Дальше Гуревич ничего не помнил. Студентка ведь тоже не спешила прикрыться: да бросьте, чего там, все мы – медики, братья и сёстры во Гиппократе!
…в общем, чудо, что старуха осталась жива.
Позже, заполняя в машине карту вызова, Гуревич задумался и спросил:
– Ты не помнишь, Тим, мы чего бабке-то вкололи?
Тимур Файзулович, божий человек, хотя и без бороды пока и без усов, скосил на него долгий такой сочувственный взгляд.
– Ну, Гуревич… – вздохнул, – ну ты и манья-ак!
Больница на проветривании
Как и все нормальные люди, Гуревич пытался увернуться от дежурства на Новый год. И потому охотно брал дежурства на тридцатое декабря. Под Новый, 1984-й, год тоже дежурил на тридцатое.
