– Опять кого привезли?! Да сколько можно вам говорить: мы на проветривании!
Диковато звучит этот термин, но так уж принято называть санитаризацию: дело регулярное и вполне обычное. Проводится время от времени во всех медицинских учреждениях: больных выписывают, здание освобождают и осуществляют в нём, так сказать, ряд санитарных мероприятий.
– Мы час сюда ехали!!! – сквозь вьюгу крикнул Гуревич. – Мужик помрёт, куда нам его ещё тащить!!!
– Госссподи, да что делать-то… Вы не первые у меня сегодня. Ладно! – она махнула рукой.
– Тащи его в смотровую – вон, в конце коридора, видишь? Там уже несколько человек лежат, а доктор скоро будет. Только у нас ни каталок, ни черта, на себе потащишь.
Гуревич прикинул расстояние: в конце длинного тёмного коридора слабо светила лампочка на шнуре. Где-то там была смотровая. Он вернулся к машине, выволокли они с Тимой беспамятного мужика и заморачиваться с носилками не стали, Гуревич взвалил его, как мешок картошки, на закорки и потащился по тёмному коридору пустой больницы куда-то вдаль, где сквозь дверную щель мерцала лампочка смотровой.
А там, как в аду: кто на скамьях, кто на составленных стульях – лежали, полусидели, кренясь вбок или привалясь к стене, – пятеро сизых и стонущих, как голуби, алкашей.
Гуревич, отдуваясь, сгрузил своего клиента на лавку, выровнял ему руки-ноги, проверил пульс, подложил под голову шапку. Отошёл и присел к круглому столику – писать сопроводиловку. Ни черта у них тут не видать, и вообще обстановочка потусторонняя: полумрак, тихие стоны, стылая жёлтая муть… – словом, фильм ужасов: вурдалаки-мертвецы, скелеты-призраки и кто там ещё из нечисти…
В тот же миг Гуревич ощутил, как на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука.
Волосы на затылке его шевельнулись, а в оцепенелом мозгу вспыхнула одна только мысль: хорошо, что не обедал сегодня. Всем окоченелым телом он медленно развернулся. Над ним, покачиваясь, с закрытыми глазами стоял его пациент. «Мальчик, принеси пива», – глухо бормотал он, пытаясь что-то засунуть Гуревичу в карман халата…
Доктора вымело оттуда волной какого-то иррационального ужаса.
Вспоминая потом свою странную панику, Гуревич пытался объяснить её необычной сумеречной обстановкой. Впрочем, кого другого эта самая обстановка ничуть бы не тронула. Это всё то же воображение, заметим мы, всё то же приёмистое, легко воспламеняемое, даже маниакальное воображение, готовое принять в свои объятия любой ужас и любую ересь.
