В последнее время Катя поправилась, и это так ей шло, у неё плечи стали такие… роскошные, а грудь – вообще Голливуд!
«Ты перед кем выеживаешься? – спросила жена сурово. – Ты ж сам понимаешь: из-за такой хрени только последний идиот с балкона прыгает. Ну и кончай разыгрывать спектакль перед самим собой! И окурки нечего тут людям на головы бросать…».
Он засмеялся, взрыднул, проморгался… и пошёл выбрасывать в урну окурок."
"В общем, Гуревич ничего жене не сказал. Не хотел портить ей отпуск, хотя гораздо умнее и дальновиднее было отменить эту слишком для них шикарную, в свете новых перспектив, поездку и немедля заняться трудоустройством.
Впрочем, все равно он испортил ей вымечтанный отпуск. «Да что это с тобой, – в сердцах говорила Катя, бочком протираясь между воскресными торговыми кибитками на Портобелло, – что ты скалишься, как зомби в сериале? И почему каждую шпильку и каждую прокладку мне нужно выбивать с боем?!»
В результате назло ему купила за триста фунтов бронзовые каминные часы, под которыми Гуревич чуть не отдал богу душу.
Часы были украшены вздыбленным конём, похожим на железных аттракционных лошадок, из которых безработный Гуревич вышибал монеты на прокорм детишек. Вдобавок у всадника на коне была глумливая рожа в кудрях – нечто среднее между Петром Первым и самим Гуревичем в юности.
– Зачем нам каминные часы, – бубнил он, волоча эту неподъёмную сволочь сквозь ряды торгующих пледами-килтами-пончо шотландцев, мимо афганцев с их ляпис-лазурью и чеканками по серебру, мимо пакистанцев с коврами, марокканцев, итальянцев и русских с совковой символикой, – зачем, если у нас камина нет?
– Будет! – зло отвечала Катя, – без камина культурному человеку никак нельзя.
Вот как просто, думал унылый Гуревич, поругаться с любимой женой, ради которой ты готов не только гребаные часы купить, но и Биг-Бен тащить до дому на собственном горбу.
…Раскрылся он Кате уже в родном аэропорту – вернее, уже в маршрутке до дому. Просто навалилась, подступила вплотную реальная жизнь: жара была, народу набилось под завязку, каждый готов драть глотку и с места в карьер приступить к боям.
Англичан тут не водилось…
Гуревича душили слёзы, которые он с немалым усилием давил в глотке. Сумку с каминными часами, будь они прокляты, он поставил на пол, и кудряво-бронзовая макушка всадника непристойно торчала у него между ног. Ну и под вопли скандальной религиозной семейки он выпалил жене про увольнение.
Катя побледнела, взяла в обе ладони его голову и посмотрела в глаза.
