– Бедный мой, – сказала. – Как же ты страдал, и молчал, как последний кретин, чтобы меня не огорчать, не портить мне этот дурацкий Лондон!
Тут Гуревич, само собой, подавился взрыдом, вывернулся из рук жены и отвернулся к окну. И пока за окном тянулись августовские жёлтые поля Негева и шмыгали легковушки и громыхали грузовики, Катя напевным и ласковым голосом, своим фирменным лёгким голосом проклинала завотделением Гитлиха и блатного кактуса, пообещав им кары цыганские, а Гуревичу – всяко счастье разливанное.
– А часы эти идиотские сдадим на цветной металл.
– Ты что! – ужаснулся он. – Эту старинную красоту?! Этого шикарного коня?! У нас будет камин, Катя, я тебе клянусь! Чтоб я сдох, у нас будет камин!
– Да на хера и кому он сдался в этой жаре, – отвечала жена тем же напевным и лёгким голосом, – что за бредовые фантазии у тебя?! От каминов угорают почище, чем от газовой колонки…
И всю дорогу повторяла:
– Не пропадём! Не пропадём, – говорила твёрдо. – Ты когда со мной пропадал, а, Гуревич?! Тебе не стыдно так убиваться?
Доктор Циля, лунный кратер и переселение душ
Он вспомнил, как в юности с другом Тимой они целый год сидели в углу кабинета у доктора Нахимовского, строча в тетрадках, жадно записывая за ним каждое слово, тараща глаза и боясь пропустить движение его рук и бровей.
«Вот так и надо, – сказал он себе. – Так мы и сделаем».
И просто пошёл в соседнюю районную поликлинику. Помнил, что заведующий там – симпатичный пожилой дядька в чёрной кипе. Где-то они однажды пересекались на какой-то медицинской тусовке.
– Доктор Кляйн, – сказал он с порога. – Я потерял работу. Мне не на что жить.
Доктор Кляйн поднял глаза на Гуревича, нависшего над столом, словно он пришёл кого-то грабить; увидел пятидневную щетину, свитер, болтающийся на плечах…
– Милый, – сказал с сожалением, – ну нет у меня, нет у меня ставки психиатра!
И тогда Гуревич опустился на стул и выдохнул свой замысел:
– Можно я буду сидеть на приёме у кого-то из докторов и просто смотреть, как он принимает?
Доктор Кляйн поднял брови.
Идея была безумной, противозаконной и абсолютно нереальной: посторонний человек не имеет права торчать в кабинете врача во время приёма больных. Это знали оба, и доктор Кляйн, и доктор Гуревич.
– Я буду сидеть за шкафом, немой как пень! – торопливо выдохнул он. – Не вмешиваясь, не чихая, не икая и не дыша.
Кляйн с сомнением оглядел Гуревича, сдвинул кипу на ухо и почесал затылок. Вздохнул и снял телефонную трубку.
