Вот их электорат! Мы же пытаемся вытащить общество из средневекового мракобесия, повернуть к ценностям западного мира… заставить признать…
Гуревич достал из чемоданчика салфетку, аккуратно расстелил её на столике, заваленном всяким барахлом, вроде ссохшихся и окаменелых носовых платков, положил шприц.
– Постой-ка… – проговорил он, – давай уточним: мы – расисты, а на рынке торгуют бабуины. Обезьяны, то есть. Все они обезьяны, не люди. Так?
– Не лови меня на слове! – завопила она. – Вот он, гнусный полемический приём правых!
И продолжала вопить уже просто от боли: согнулась дугой, схватилась за спинку кресла, пытаясь удержать равновесие.
Душераздирающе скрипела!
Гуревич метнулся, обхватил бедную старуху и потащил к дивану.
Опять она лежала лицом в подушку, распластанная и недвижимая.
– Подожди-ка, у меня тут есть тюбик вольтарена! – вспомнил он, обернувшись к саквояжу. – Давай я натру тебе спину.
Честно говоря, тюбик завалялся там случайно – в прошлом месяце самого Гуревича прихватило, он и таскал его, отлучаясь в туалет и втирая в поясницу мазь; болеть было некогда.
А вот теперь, надо же, как пригодился.
Задрав на старухе мужскую майку, он плавно и сильно втирал ей мазь в спину и поясницу, разминая дряблые мышцы, находя биологически активные точки и массируя их. Он когда-то интересовался рефлексотерапией. Она кряхтела, вскрикивала, урчала… Старая, мятая, бедная курица.
– Какие у тебя хорошие руки, – пробормотала. – Как у моего Карла.
– Вот пусть и втирает тебе эту штуку раза три в день.
Или детей попроси.
– Ха… – проскрипела она. – Мой Карл уже двенадцать лет на том свете втирает мазь кому другому. А детей у нас с ним не было.
– Так ты что – одна живёшь?
– Почему одна? У меня соседи хорошие. И племянник в Кирьят-Оно.
Гуревич вколол обезболивающее, аккуратно оправил на старухе майку, укрыл одеялом, подоткнул.
– Минут через сорок полегчает, – сказал. – Но ты запишись к ортопеду. И хорошо бы пройти курс физиотерапии. Вольтарен я тебе на столике оставил.
– Дочитай нашу программу! – пробухтела она в подушку.
– Ты же хороший парень. Ты не расист. Я это чувствую всем сердцем. Возьми с собой брошюру, изучи её!
– Хорошо, – покладисто отозвался Гуревич, засовывая в карман жёлтую створку программы их партии. – Ты была какой-то шишкой у этих ребят?"
"– Я отдала им всю жизнь, всю жизнь… пока не умер Карл, он был у нас главным мотором. Он был пламенный, он горел за справедливость. Он избыл заблуждения юности и проклял Гитлера.
