Бедная старуха – её и не видно было, один затылок с прибитым колтуном седых волос, – тяжело дышала, постанывала и давилась в подушку…
Чтобы отвлечь её и как-то понять историю приступа, Гуревич, пока готовил инъекцию, с ней заговорил: нет ли аллергии какой, хронических заболеваний, и что ещё, кроме болей в спине, её беспокоит.
– Нет, так я здоровая, – отвечала старуха в подушку. – Если что меня беспокоит, так только вы, русские.
Озадаченный доктор Гуревич замер над своим чемоданчиком.
– В каком же это смысле мы вас беспокоим? – спросил он мягко.
– Ну как же: вас чуть не миллион подвалил. Большая политическая сила, если в нужное русло направить. Но вы же, дурачьё, все политически неграмотные. Вы все – правые, так ведь? И расисты! Вот ты – за кого голосовать будешь? За гнусный и лживый Ликуд?
– Боюсь, что так, – сказал Гуревич и рассмеялся, набирая лекарство из ампулы.
– А почему?! – вскрикнула больная и оторвала голову от подушки.
– Почему не за нас, не за МЕРЕЦ? Ты предвыборную программу нашу читал?
– Пока не читал, – отворачиваясь со шприцем к окну, легко ответил доктор. – Но приблизительно представляю.
У него просто времени не было вступать с ней в политические дебаты и рассказывать, как весь его класс принимали в пионеры на крейсере «Аврора». Просто не было времени: в разных концах города его ждали ещё двое больных. А то он бы рассказал ей всё о справедливом распределении благ и обязанностей, что вколотило в него социалистическое отечество.
Рассказал бы, что в эту идеологическую мышеловку может попасться только очень глупая мышь. А среди приехавших достаточно мудрых поседелых крыс, которые за три версты обходят лозунги на этих вот давно потопленных аврорах.
Он обернулся к ней – с улыбкой и со шприцом в руке.
Старуха сидела на диване, являя лик Медузы горгоны, с близорукими глазами Фанни Каплан, хотя Гуревич понятия не имел, как та выглядела, впрочем, как и Медуза горгона.
Стоя со шприцем в руке, он уставился на больную.
– Отвечай, что ты знаешь о нашей партии? – требовательно воскликнула она."
"Гуревич, который в своей комсомольской жизни сумел уклониться почти от всех политинформаций, от всех комсомольских собраний и проработок, с изумлением уставился на пациентку, к которой час добирался сквозь пробки и которую минуту назад созерцал во всём её увечном бессилии.
