Старуха между тем поднялась на ноги, проковыляла, кряхтя, к круглому столику, где двумя шаткими стопками была навалена какая-то макулатура, и принялась сосредоточенно что-то искать, перетасовывать, отбрасывать на диван ненужное.
– Вот! – воскликнула наконец, протягивая Гуревичу какую-то брошюру. – Сядь и читай!
– Я бы хотел сначала… – он показал на шприц, готовый в его руке.
– Это подождёт, – отмахнулась она. – Сядь и читай немедленно!
Гуревич, конечно, уже свободно говорил на иврите, а вот читал пока не слишком бегло.
Не как первоклашка, нет, до третьего класса он, пожалуй, добрался. Однако терпеть не мог сам этот процесс, это вечное усилие по переворачиванию мозга справа налево. Затем надо было перефокусировать направление взгляда, привычную дорожку, по которой смысл фразы бежал перед глазами.
Но Гуревич был дипломированный психиатр, да и просто сострадательный человек. В своей больнице он славился отношением к страждущим, особенно к старикам. И потому сидел, в правой руке держа на отлёте шприц иглой вверх, левой придерживая на колене левацкую брошюру, и вертел головой, не успевая за мельтешащей по гостиной старухой.
Ему это что-то мучительно напоминало. Какой-то старый-старый фильм? Кажется, по рассказу… О’ Генри? Точно! Там гениально играют Плятт и…
Маленькая, тощая, устремлённая внаклон, наступательная, всклокоченная, в распахивающемся халате, под которым у неё была мужская майка и пижамные, явно большие ей стариковские штаны, – она почти кричала, тыча в Гуревича сухим горбатым пальцем; она обвиняла, грозно квохча:
– Только мы! Только МЕРЕЦ несёт этому косному, увязшему в ханжестве обществу свет современности! Права женщин и меньшинств! Права арабов на оккупированных территориях! Тотальная либерализация, право на аборт… Что ты улыбаешься?
– Я машинально, извини.
– Нет, ты сознательно и мерзко улыбался. Ты просто расист!
– Я?! Расист?! – Гуревич растерянно уставился на больную. Рука со шприцем стала уставать на отлёте.
– Расист и женофоб! Я уверена! Вы, русские, все – расисты и женофобы.
И не стремитесь к открытому либеральному обществу. Вот потому и голосуете за ЛИКУД. Знаешь, кто голосует за ЛИКУД? Бабуины!
– Бабуины… э-э… в смысле – обезьяны?
– Конечно! Бабуины, вон, кто на рынке торгует помидорами и огурцами. Полный рынок бабуинов. Вся эта восточная шваль с их оглушительными воплями «шекель, шекель!»… И потому все лидеры правых – от Бегина до Шамира – первым делом бегут на рынок: фотографироваться с бабуинами.
