Я не очень понял бестолковое Иркино объяснение, но, собственно, мне-то что! Худсовет этот номер принял, и слава богу… Ирка с Витей постоянно разъезжают, у них гастроли и бурная цирковая жизнь, а Маргарита тихо растет в нашем доме, и теперь уже совершенно очевидно, что останется со мною навсегда.
Я сидел за письменным столом и быстро, одной нервной линией рисовал на дедовской записочке с нужным телефоном ужасные морды. Тут вошла баба, обняла меня за шею и поцеловала в затылок.
– Ба, ну не могу я больше! – взвился я.
– Ну чего он чушь порет!
– Саня, ты же знаешь деда, – сказала баба и стала, как в детстве, хлопотать над моим чубом – то убирала его со лба набок, то разглаживала опять, – он переживает за тебя, за Маргаритку… Мы ж и в самом деле не вечные, Саня. Останетесь вы с ней одни.
– Начина-ается! Со святыми упокой.
– Ну не раздражайся, не раздражайся. – Она быстро и мягко гладила меня по плечу. – Ты взгляни правде в глаза – и поймешь, что дед прав. Ну какой из тебя следователь? Ты такой мягкий, добрый…
– Маленький, – продолжил я, – метр шестьдесят…
– Дело, конечно, не в росте.
Да ты, Саня, и сам сбежишь оттуда, не выдержишь.
– Выдержу! – упрямо сказал я и дернул головой, чтобы баба не теребила волосы, хотя мне это было приятно.
Помимо преподавания географии, баба всю жизнь вела классное руководство. К нам до сих пор в самые неподходящие моменты являлись бывшие ученики с букетами цветов. Почему-то они приходили целыми выпусками, человек по пятнадцать, и весело толпились в нашей маленькой квартирке.
И надо было их принимать, поить чаем, мыть после них полы. Баба очень тосковала по воспитательной работе.
– Ты должен крепко встать на ноги в материальном смысле, – продолжала она, – а там, в метро, премии, Саня, и тринадцатая зарплата.
– Баба, не обрабатывай меня! – попросил я.
– Прекратятся эти кошмарные дежурства, когда мы с дедом всю ночь не спим и ждем тебя с валидолом в зубах.
– Ну, никто не виноват, что вы – комедийные персонажи. Не налегай на меня, пожалуйста, позвоночник хрустнет.
– Ну, хорошо! – решительно сказала баба. – Зайти-то ты можешь к этому человеку, поговорить?
– Зачем?
– Может, тебе там приглянется…
Я молчал, продолжая рисовать одной линией клыкастые морды.
– Саша! Ради меня!
– Сказал – не пойду, значит, не пойду! – буркнул я.
За моей спиной воцарилась пауза, полная оскорбленного достоинства.
– Ладно, Саша, – сказала баба, смиренно вздохнув, – тебе видней. Может, действительно, не стоит.
