Я резко разворачиваюсь, пытаясь на ходу что-то сделать с лицом, чтоб не выглядеть совсем уж людоедом. Но, судя по напряженному лицу моей девочки, не особо выходит.
Она кутается в длинное банное полотенце, мокрые волосы взъерошены, лицо чистое и нежное.
Ангел.
Вот только взгляд напряженный и испуганный.
Смотрит на свой телефон в моей лапе.
— Ты разговаривал по моему телефону?
Голос пока что спокойный. И тоже немного напряженный.
— Да. Он зазвонил. Я взял.
Ну а смысл отпираться? Она будет каким-то Гарикам давать свой номер, а я должен как это все воспринимать?
— Зачем?
— Затем, что нечего всяким мудакам свой номер давать!
— Кому и что давать, решу я сама, понятно! — Татка неожиданно скалится, становясь до ужаса похожей на… Меня! Все же годы совместного житья даром не проходят!
Голос повышает, пальчиками перебирает полотенце у груди.
Я невольно отвлекаюсь на это.
Смотрю, как капли прозрачные скользят по нежной коже шеи. Смаргиваю фантазию, где я отслеживаю путь каждой капли. Языком.
— Тата… Это не тот человек, с которым тебе надо общаться…
Я сознательно стараюсь погасить конфликт, несмотря на ее взбрык, за который надо по заднице бы дать… Понимаю, что, наверно, немного перегнул, когда полез в ее телефон.
Но так. Немного. Чуть-чуть…
Татке хочется свободы. Хочется ощущать себя независимой.
А я не готов ей пока сказать, что у нее больше никакой свободы не будет. И независимости — тоже.
Потому что она — моя.
И если раньше я только следилку на телефон ставил и людей просил по ней отзваниваться, то после того, как она стала полностью моей…
Ну, бля.
О какой свободе может идти речь?
Моя девочка должна быть рядом.
Конечно, она доучится.
И, возможно, будет работать.
Там, где я разрешу.
И вообще, скорее всего, она скоро будет очень сильно занята другими вещами. Более важными и нужными.
Просто она пока про это не знает. А я знаю. И потом ей обязательно скажу. А сейчас…
— Тат…
Я шагаю к ней, пытаюсь обнять, но она, упрямо сжав губки, ускользает.
Задирает подбородок и, перебирая голенькими розовыми пяточками, бежит в спальню.
Я выдыхаю, опять изучаю свою рожу в отражении, нахожу ее уже более-менее удовлетворительной и не пугающей, и топаю за ней.
Успокаивать и утешать.
Ну а куда деваться, Серег?
Сам виноват, втрескался в малолетку практически.
Терпи теперь.
Непростое утро.
— Сергей Юрьевич, — голос Ирины-бухгалтера звучит спокойно, ровно. Как всегда, когда грядет большая и толстая жопа, способная прикрыть все, что можно.
