А мне всю хуже и хуже. Кажется, я уже готова выскочить, и убежать куда глаза глядят.
Но и этого сделать не суждено, потому что только сейчас я замечаю огромную белую собаку, свободно гуляющую во дворе.
Наконец, Гордей возвращается, и мать его тоже идёт к нам по дорожке. Но не дойдя до машины метра три, она окликает собаку, ловит пса за ошейник, и ведёт его к будке.
А Гордей открывает дверь с моей стороны, и тянется, чтобы подхватить меня на руки.
– Нет! – протестую я. – Я сама пойду.
– Ну сама, так сама, – подаёт мне руку.
Неуклюже выбираюсь из машины.
– А торт?
– Я потом заберу, пойдём.
И только я делаю первый шаг, как пёс вырывается из рук хозяйки и огромными прыжками несётся прямо на меня.
– Гром, стой! – рявкает Гордей.
Но проверять его послушность мне не даёт подскочившая в груди паника, я с диким воплем бросаюсь Гордею на руки, и он послушно подхватывает меня.
– Вот, сразу бы так, – смеётся Гордей и несёт меня в дом.
Я с опаской выглядываю из-за его плеча, вижу пса, который добродушно смотрит нам вслед и машет своим огромным белым хвостом.
В прихожей Гордей опускает меня на пол. Слышу, следом за нами входит его мама.
– Так, что тут у меня за испуганные дети? – громогласно спрашивает она.
И я сжимаюсь тут же. Дети… Ага. Я такой “ребёнок”, который спит с вашим сыном. Здрасте.
– Мама, познакомься, это Аня, – представляет Гордей. – Аня, это моя мама, Людмила Степановна.
Киваю, выдавливая улыбку.
– Очень приятно.
– Да не трясись ты, – взмахивает руками Людмила Степановна.
– Сын, ты её запугал, что ли? Или это Гром так тебя шуганул, деточка?
– Гром, – киваю я.
– Ладно, проходите. А Грома не бойся. Он дурной, но добрый. Зализать только может до смерти. Бесполезный пёс.
Я прихрамываю, опираясь на Гордея.
– Так, а чего это ты хромаешь? – тут же замечает женщина.
– Это я упала вчера, ногу ушибла.
– Ага, от меня убежать пыталась, – усмехается Гордей. – Но от меня ж не убежишь.
– Ой, эт точно. Ты ж упёртый, баран.
– Спасибо мама.
– Да пожалуйста.
Так, ты мне коньячку привёз?
– А как же.
– Отлично. Значит, сейчас знакомиться будем основательно.
Людмила Степановна усаживает нас за уже накрытый стол. Суетится, расставляя посуду. Я порываюсь помочь, но из-за ноги меня категорично отправляют не мешать. И вот я сижу как истукан, борюсь с неловкостью. Чувствую себя никчёмной и бесполезной. От нервов тереблю пуговицу на блузке.
– На, тарелки натирай, – ставит передо мной стопку Людмила Степановна.
