С кровати вспархивает перепуганная Илона, перегораживает мне путь. Мысленно чертыхаюсь, так и знала, что она здесь.
Остатки моего самообладания приходится бросить на то, чтобы излучать жизнелюбие.
— Э… Вы… ты здесь откуда? — Лепечет Илона.
Морщусь и приподнимаю бровь в ответ на ее фразу.
— Что тебя так изумило? Надеялась, что меня посадили и я грызу прутья решетки?
Прохожу мимо, слегка задевая ее плечом. Она отпрыгивает, будто я ее обожгла прикосновением.
Марк лежит бледный, глаза обведены темными кругами. По привычке сердце сжимается от жалости.
Столько лет его состояние было моей заботой, так быстро этого не выкинешь из памяти. Гоню от себя это чувство, мы должны остаться просто партнерами по воспитанию детей. Ничего личного!
Подхожу к нему, кладу руку на лоб и заботливо спрашиваю.
— Здравствуй. Как ты? Тебя здесь хорошо кормят?
— Нормально, — буркает Марк.
— Я принесла пирог, как ты любишь, с вишневым вареньем. И котлеты на пару.
Начинаю демонстративно хлопотать, доставая из пакетов гостинцы, в надежде, что Илона сообразит, что лучше сейчас покинуть помещение.
Вести при ней серьезные разговоры я не намерена.
Но она стоит у дверей, прислонившись к косяку, и прожигает меня взглядом. Следит за каждым жестом, будто я сейчас оберну капельницу вокруг шеи ее любовника и затяну потуже узел. Хмыкаю, когда перед глазами встает эта соблазнительная картина.
«Чтобы ни было, это были хорошие десять лет. У меня осталось двое детей.»
Меня сейчас должны волновать другие вещи. Нужно поговорить с мужем и решить, что делать дальше.
А еще он должен позвонить дочкам и поговорить с ними. И вот то, что он им скажет — как раз и составляет основную причину моих беспокойств. Именно поэтому я готова таскать Марку хоть котлетки, хоть конфетки в неограниченных количествах.
Лишь бы он не травмировал моих детей жалобами. Я хочу, чтобы этот разговор состоялся при мне, больше я не верю Марку на слово.
Заставляю небольшой столик припасами, как положено хорошей жене. И, надев дежурную улыбку, сверху-вниз смотрю на Марка.
Садиться на его кровать я брезгую, там только что сидела Илона и одеяло еще хранит тепло ее пятой точки.
А он лежит, вперив взгляд в стену, будто меня здесь и вовсе нет. Что это такое вообще?
В гнетущей тишине слышно, как шуршит, опадая, целлофан на контейнерах с едой. Атмосфера в палате такая напряженная, что, кажется, воздух можно резать ножом.
Мне плевать на ментальные молнии, которые мечет в меня Илона, изображающая соляной столп.
