Хочу разделить эту боль вместе с ним.
— Да, может и так. Когда папа умер, мне было уже 19. Я помню, как плакала мама. И помню, как плакала я.
Боль затопляет, и я продолжаю, сглотнув:
— Мы были близки. Он ждал появления внуков. И не дожил до рождения сына всего-ничего.
Ну, вот! Хотела утешить. А теперь утешают меня…
Вытираю слезу. Витя берёт меня за руку. Ладони его после душа ещё горячи.
— Он бы точно гордился им, — говорит о Давиде.
— Я думаю, да.
Мы молчим. И это приятно. Сидеть, взявшись за руки. Просто хранить тишину и возникшую хрупкость момента.
Он так редко о них говорит! О родителях. Что любое его откровение ценно. И будто какая-та нить незаметно сшивает в единое целое. Наши руки и наши сердца…
Вспоминаю опять тот злопамятный день. Папа умер. А я не успела так много ему рассказать! Например, что люблю. Он воспринял Илью совершенно спокойно. Он был рассудителен, и всегда отвечал: «Твоя жизнь, тебе и решать».
А когда он ушёл навсегда, то боль от утраты была так сильна, что я угодила в больницу.
Илья испугался! Помню, как он навещал меня там. Приносил апельсины, садился на пол у больничной постели и подолгу сидел, ожидая, пока я засну…
Чайник свистит. Мы пробуждаемся. Каждый на время погряз в своих собственных мыслях.
— В целом, весёлый был день рождения, — улыбается Витя.
— О, да! — закрываю глаза.
Наполнив тарелки крутым кипятком, он добавляет:
— А уж какая ночь была жаркая, мммм.
Мне стыдно признаться, но вспомнить, что именно было, когда мы вернулись домой, не могу. Секс, конечно! Ну, что же ещё? И, судя по алым отметинам, бурный…
— Это мой след у тебя на спине? — нахожу я ещё одну пару царапин.
— Ну, а чей же ещё? — ухмыляется Витя, — Буду носить с гордостью. Дикая кошка! Которую я укротил.
Это я? Это он обо мне? Полыхаю румянцем, припомнив обрывки. В каких только позах мы это не делали… Да! И пару засосов на шее — его компенсация за нанесённый ущерб.
Пока суп набухает, мы ждём и стыдимся смотреть друг на друга. Чтобы избавить меня от стыда, он становится сзади.
Уткнувшись в макушку, загадочно шепчет:
— Ну, как твоя попка? — рука между тем достигает моих ягодиц.
Я подбираюсь:
— А что с ней не так?
— Не болит? — интересуется Витя.
Поёрзав на стуле, я отвечаю вопросом:
— А почему она должна болеть?
Он смеётся:
— Не помнишь? Бесстыдница, — руки порывисто мнут моё «мягкое место».
— Что я должна помнить? — настороженно жду, когда он соизволит сказать.
Но Витя смеётся:
— У попки спроси.
— Что… Объясни! — я встаю.
