И хотя этот ублюдок больше всего на свете хотел бы вновь познакомиться с ее киской, я хватаю ее за запястья и освобождаю их.
— Что происходит?
— Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Вот что происходит.
— Поверь мне, дорогая, я выебу из тебя все живое, но не раньше, чем ты расскажешь мне, почему выглядишь так, будто увидела привидение.
Я провожу пальцами по ее огненным волосам, и она вздрагивает, медленно закрывая глаза.
— Разве ты не можешь просто трахнуть меня? Обычно ты прыгаешь от радости от такой возможности.
— Обычно нет.
Так что ты можешь начать говорить.
— Черт бы побрал тебя и твое упрямство, и твое раздражающее контролирующее поведение.
Она прижимается лбом к центру моего торса, но не обнимает меня, ее руки безжизненно свисают по обе стороны от нее.
— Рад, что ты все это вынесла из своей груди.
Она вздрагивает, ее дыхание разбивается о мою грудь, и я кое-что понимаю.
Она прячется.
Полностью намерена не позволить мне увидеть ее лицо.
— Сегодня годовщина смерти мамы. — она вздрагивает, будто ее слова ее встревожили.
— У меня есть два дня в году, когда я позволяю себе побыть эмоциональной. День, когда я думала, что моя дочь умерла, и день, когда мама проглотила все таблетки, которые смогла найти, чтобы наконец сбежать от моего отца. Теперь, зная, что Гвен жива, я думаю, что все эти глупые эмоции возвращаются, чтобы преследовать меня. Я ненавижу это.
Мои пальцы путаются в ее волосах, медленно поглаживая их.
Она замирает от моего прикосновения, как маленький ребенок, которого впервые успокаивают.
— Ненавидишь что?
— Эмоции. Я плохо с ними справляюсь, и все, о чем я могу думать, это о том, какой бесполезной я была, как проводила как можно больше времени на улице, лишь бы не возвращаться домой и не видеть, какой жалкой слабой была мама. Я ненавидела отца за то, что он бил ее, но иногда я ненавидела и ее за невозможность постоять за себя. Я ненавидела ее, когда промывала ей раны, разогревала консервы и купала ее. Я ненавидела ее за то, что она заставляла меня стать ее родителем, а не наоборот.
Поэтому я больше гуляла, больше сидела в школе, надеясь не становиться свидетелем папиных приступов насилия и ее слез, которые всегда следовали за этим. Я также надеялась вырваться из орбиты отца, потому что всякий раз, когда он злился, действительно приходил в ярость, его яд насилия распространялся и на меня. Он не бил меня так часто, как маму, но если я вставала на его пути, то получала пощечину или удар ногой в живот. И эта жизнь душила меня.
