— И что с того?
— Охраняю, как умею, — со спокойным достоинством ответил Лыков. — А умею я хорошо. Вы газеты читаете? Видели, что в стране творится? Надоело. Взять бы всех этих тварей за ноги, да об угол головой.
— И что тогда станет с законом?
— А плевать на такой закон, который не защищает людей.
— Вы хоть понимаете, что говорите? — опешил Трусевич. — И кому? Мне, вашему начальнику.
— Потому и говорю вам, что надеюсь: в душе вы со мной согласны. Помните, в прошлом году? Колька-кун живьем сжег человека.
Вы тогда велели мне в плен его не брать."
"— Ну, помню… — сник директор.
— В Ростове подобных негодяев — хоть в бочки засаливай. И вы меня понимаете. В душе. А если вслух сказать не можете, так хотя бы кивните молча и не препятствуйте правосудию. Настоящему правосудию, а не для ширмы которое.
— Ну вот, — расстроился директор департамента, — теперь еще появилось настоящее правосудие. В чем же оно состоит?
— После взрыва на Аптекарском острове наконец-то стали вешать за уголовные преступления.
Но два месяца назад указ о военно-полевых судах отменили. Опять принялись нянькаться со всякой сволочью. Поймали мы в Ростове одного: погубил шестнадцать человек. Шестнадцать! Это же мороз по коже. А казнить его уже нельзя. Сидит и в лицо мне смеется. Я считаю, что здесь власть поторопилась…
— Я тоже так считаю, — вздохнул Трусевич. — Но мое мнение не учли.
— Значит, к черту такие законы! Людские жизни дороже формализма. Сейчас банда беглых стодесятников готовит в Ростове громкую экспроприацию.
С использованием бомб большой взрывной силы. По счастью для нас, на роль специалиста по взрывчатке они взяли титулярного советника Азвестопуло.
Трусевич замер в кресле и жадно ловил каждое слово сыщика. Тот продолжил:
— Мы держим ситуацию под контролем. И в нужный момент предотвратим нападение. Безмозглые журналисты пусть назовут случившееся провокацией. Я назову агентурным осведомлением.
— Ну, вы спасете чьи-то жизни…
— Именно. Очень многим почему-то на это наплевать, но не нам с Сергеем Маноловичем.
И если в результате, например, неосторожности бомбисты подорвутся на собственном заряде, я не увижу в случившемся ничего ужасного.
— Сами виноваты?
— А не надо было людей убивать, не люблю я этого.
Трусевич встал, скрывая волнение. Лыков тоже поднялся.
— Последних ваших слов про бомбу я не слышал, вы мне этого не говорили.
— Разумеется.
— Но я понял вас, Алексей Николаевич. Мне остается, как вы сказали, молча кивнуть.
