Забыв обо всех обидах, она из последних сил кинулась в чащу, туда, откуда раздавался душераздирающий вой ее собаки.
Острые ветки нещадно хлестали по лицу и рукам, за шиворот набились мелкая труха и сосновые иглы, царапая шею. В итоге она зацепилась ногой за выпирающий корень и, испуганно вскрикнув, растянулась на земле. Обрывки конверта и копии газетной заметки высыпались из ее передника, напоминая хлопья снега.
Ирина Леонидовна медленно поднялась, и, припадая на ушибленную ногу, захромала дальше.
– Гоша, – позвала она, лихорадочно оглядываясь по сторонам.
– Гоша, где…
Слова застряли в глотке, и она застыла на месте как вкопанная.
Потерла глаза, тщетно надеясь на то, что увиденное ей померещилось.
«Что за ерунда?!»
Метрах в десяти от нее прямо из земли торчала закопанная по пояс кукла. Самая обыкновенная кукла времен СССР из розоватого пластика. Светлые кудряшки закрывали ее лицо, игрушечные руки торчали вверх, словно она пыталась выбраться наружу.
Ирина Леонидовна, напрочь забыв о собаке, сделала два неуверенных шага вперед.
«Письмо, – кольнула внезапная мысль. – Это как-то связано?»
Еще один шаг.
Подул резкий ветер, смахивая искусственные кудряшки с кукольного личика, и Ирина Леонидовна замерла. Что-то ненормальное было с лицом. Что-то…
Она приблизилась на ватных ногах к странной кукле и, с трудом наклонившись, уставилась на пластмассовую игрушку.
«О господи…»
Мордашка куклы была заклеена измятой фотографией в виде лица девочки, и, даже невзирая на царапины и низкое качество изображения, пожилая женщина узнала ее.
На бывшую воспитательницу детского сада «Ромашка» со снимка смотрела Маша Федорова. Та, что погибла в колодце много лет назад.
– Нет, – хрипло выдавила Ирина Леонидовна.
«Да – говорили глаза с фотографии. – Меня убили, Ирина Леонидовна. В то время как вы были погружены в журнал о модных платьях, сидя в тенечке, за мной гнались мои одногруппники, осыпая градом камней… пока я не провалилась в колодец.
Где умирала целых два дня…»
Эти слова были похожи на обжигающие удары хлыста, они прозвучали в голове пожилой женщины так отчетливо и громко, что у нее все поплыло перед глазами. У нее закружилась голова, и чтобы не упасть, Ирине Леонидовне пришлось опереться о ствол ели. Он был прохладным и шершавым, как задубевшая шкура старой рептилии.
– Нет, – пробормотала она, не сводя остолбенелого взгляда с жуткой куклы. – Нет, Машенька… Ты… – Она закашлялась.
