Хотя Барсукова небось и не помнит, кто у нее сейчас гостит.
Я нашла шкаф, вытащила костюм и натянула поверх брюк мягко шуршащую юбку. Так и есть, велика. У меня сорок четвертый размер, а у Аллы полный сорок восьмой. Отлично, путь к модной портнихе открыт, только ехать туда придется завтра, сейчас уже шесть, наверное, мадам Королева в театре или на банкете, а может, на фуршете… Милейшая Нелли скорей всего ведет светский образ жизни.
На кухне я слопала тарелочку совершенно разварившихся пельменей и сказала:
– Не умеешь ты, Анька, пельмени варить, вон все полопались.
– Ну и что, – хмыкнула девица, – тебе не вкусно?
– Нормально.
– Вот и хорошо, – резюмировала Анька, – главное – не внешний вид, а суть, душа!
«Интересно, где она у пельменей?» – подумала я и взялась за телефон. Как там Никитка? Может, принести чего надо, лекарства, еду.
Услыхав мой вопрос о здоровье Федулова, медсестра неожиданно сказала:
– Сейчас Дмитрия Кирилловича дам, он как раз дежурный.
В трубке послышалось шушуканье, и знакомый молодой голос осторожно поинтересовался:
– Кто спрашивает о Федулове?
– Виола Тараканова, его учительница, если помните, Дима, я была у вас, Никиточка пришел в себя, вот…
– Федулов скончался.
Я чуть не выронила трубку.
– Когда?
– Время смерти семнадцать десять.
– Но… как же? От чего? Он же пришел в сознание…
– По телефону таких справок не даем."
"– Погодите, Дима, – заорала я, – вы ведь дежурите?
– Да.
– Сейчас я приеду.
– Хорошо, – спокойно согласился врач, – подниметесь на третий этаж в 323-ю комнату.
Чувствуя, как из глаз начинают горохом катиться слезы, я выскочила на проспект и тормознула машину.
Долгие годы, проведенные в нищете, приучили меня считать не только рубли, но и копейки. Даже при теперешнем устойчивом материальном положении я не способна отказаться от прежних привычек. В частности, никогда не пользуюсь такси или бомбистами, мне и в метро хорошо: тепло, уютно и пробок нет. На тех, кто злобно орудует локтями, я просто не обращаю внимания.
И потом, скажите, ну где я еще могу спокойно почитать, дома? Не смешите меня, в этом проходном дворе никогда нет покоя. Но сегодня я не могу трястись в подземке, потому что из глаз все время льются слезы.
Дима мрачно сидел за столом, где возвышался электрочайник, в углу шелестел газетой другой парень в белом халате. Скользнув по мне ленивым взглядом, он не счел необходимым поздороваться и вновь уткнулся в «Мегаполис».
– Почему он умер? – тихо спросила я.
