Как бы ты действовал, если бы это не касалось тебя?
Я замолчал на какое-то время, анализируя ситуацию.
Потом сказал:
– Я бы ее отпустил. В этот ее гребанный Воронеж. Несколько месяцев вообще бы не давал о себе знать. Даже бы не звонил. Она бы встала на учет по беременности, ходила бы на приемы к врачу, делала бы узи. И перед ее глазами мелькали бы другие женщины. Которых бы привозили их мужья. Которые бы радостно им сообщали, что сегодня узнали, что ждут мальчика. Или девочку. И ей было бы некомфортно. Даже против воли она бы задалась вопросом, что с ней не так.
А после можно было бы начать звонить. Сначала редко, потом все чаще. Затем можно было бы приехать. Но надолго не задерживаться. Потом приехать еще раз. И еще. И так до тех пор, пока она точно не поймет, что одна быть не хочет.
Саркисян наклоняет голову на бок и вопросительно на меня смотрит:
– Что тебе мешает поступать так, как ты говоришь?
Легко рассуждать, когда дело не касается тебя лично. И умным тогда быть просто.
– Я сам, Тимур.
Я сам себе мешаю. Не знаю, выдержу ли.
– Но так, как ты поступаешь сейчас, ты тоже ничего хорошего не добился. И не добьешься. Ты ее только отталкиваешь. А она, Влад, твердо собралась жить головой. Чтобы получить что-то стоящее, нужно прикладывать усилия. И перестать себя вести, как подросток.
Он встает, передает мне ручку и бумаги. Переключаюсь на документы, внимательно их читаю. Они в порядке, поэтому подписываю.
– Наберись терпения, – советует мне Саркисян, уходя.
Я бы хотел. Только не получается.
Засыпаю, сидя на диване. Даже не знаю, как это произошло.
Будит меня грохот в коридоре. Уже поздно, осознаю это, взглянув на часы.
Иду на шум и застываю , когда вижу сына.
Пьяного.
Он еле держится на ногах и то благодаря тому, что опирается о стену.
– О, Владислав Сергеевич! Вы дома? Приветствую! – икает после того, как сказал это.
Делает попытку шагнуть. И мне приходится его ловить, чтобы голову свою не расшиб.
– Это еще что такое? – цежу, сквозь зубы, стараясь не сорваться.
– Слушай, – говорит внезапно абсолютно нормальным голосом, что я уже начинаю сомневаться в том, что он пьян, – Может, у нас с тобой проклятие какое семейное? Что ж мы на хрен никому не нужны? Только из-за бабок твоих?
Я был готов ему вломить, но после этих слов передумал.
Что-то случилось у парня. И видимо серьезное. Раз он так надрался.
Он ведь не пьет. Считает это за слабость. А слабаков он презирает.
Нужно будет с ним поговорить, когда проспится.
