Значит, ты тоже для чего-то почву готовил. И Петрович… Черный не мог его отравить, это… совсем не в его духе. Сашки в тот день не было, иначе я на нее бы подумал. Значит, остались ты и я. Я его не травил. Значит, ты.
— Молодец, — похвалил Белов и ткнул пистолетом в беззащитный Степанов живот, — только очень медленно ты соображал. Я соображал быстрее. Вставай, Паш. Мне не хочется в тебя стрелять, шуму больно много и лишние дырки в организме. Вставай, слышишь? Не упрямься! И руки за голову! Все равно я тебя свяжу, так что не мешай мне.
— Ты хочешь спалить меня заживо? — удивился Степан. — Сможешь?!
— Не пугайся, Паша. Ты будешь без сознания. У меня есть препарат специальный. У меня брат химической лабораторией заведует, у меня много всяких препаратов. Руки давай, только не упрямься и героя не изображай! А я тебе могу пообещать, что с твоим сыном ничего не будет. Вырастет.
Степан не собирался драться. Он никогда не умел драться. Даже в школе он дрался хуже всех, но тут что-то как будто лопнуло у него внутри.
Лопнуло, и горячая влага потекла, заливая все внутренности.
С его сыном ничего не будет?!
Вырастет?!
Он выбил из беловской руки пистолет. Пистолет отлетел в сторону, проехал по полу и стукнулся о противоположную стену. Степан навалился на человека, который казался ему в эту секунду средоточием вселенского зла, он наугад лупил куда придется, что-то горячее и красное заливало ему глаза и нос, что-то рушилось и падало на него и вокруг него, а он все лупил и лупил…
— Паша! Пашка, твою мать!
Что-то сильно дернуло его, как отбросило, он оторвался от тела, которое корчилось перед ним, и тяжело сел к стене.
И вытер то красное, что заливало его глаза. Вокруг что-то гремело, топало, перемещалось, падало, но ему почему-то трудно было рассмотреть, что именно.
— Вовсе не надо было так стараться, — сказал откуда-то сверху Игорь Никоненко, — ты же обещал сдерживаться, Павел Андреевич!
— Сдерживаться, — повторил Степан, тяжело дыша, — я сдерживался, твою мать!..
— Ты ведь все знал заранее, — продолжал Никоненко.
Присев на корточки, он очень близко рассматривал лицо Степана. — Вот, черт побери, современные истеричные люди! Все психи как один!
— Я не псих, — возразил Степан мрачно, — просто я не смог дальше терпеть."
"— И не надо было ничего терпеть. Я уже за ручку двери взялся, когда ты на него кинулся. Зачем, мать твою? А если бы он выстрелил?
— А… Леночка?
Никоненко сунул пистолет за ремень джинсов и усмехнулся холодно.
