— Она пришла сегодня утром к ребятам и сама во всем призналась, — объяснил Никоненко с удовольствием, — зеленую «пятерку» купила два месяца назад, чтобы за ним следить. Она давно его подозревала. Ну, что изменяет, не любит и так далее. А недавно поняла, что он решил ее бросить. Она его выследила у любовницы, а потом возле вашего офиса потеряла над собой контроль, и так далее… Экие страсти вокруг вас творятся, Павел Андреевич! Только позавидовать можно. На меня вот никто из любви не покушался, к примеру.
А на вас?
— Что?
— Ничего. Посоветуйте вашему заму свои амурные дела лучше от жены маскировать. И пусть наймет ей грамотного адвоката, если только, конечно, он от счастья не заплачет, что так легко от нее избавился. Мне лично ее жалко. Детективы она неплохие пишет, да и вообще… ничего. Так что пусть лучше адвоката наймет, который все дело представит, как будто она с управлением не справилась. Испортил бабе жизнь, пусть теперь хлебает… Правильно я говорю, Павел Андреевич?
— Правильно, — согласился Степан, — спасибо, что позвонили.
Заехали бы как-нибудь, что ли…
— Нет, — сказал Никоненко и усмехнулся, — нет, уж лучше вы к нам!
Степан положил трубку, потер затылок, который уже окончательно развалился на куски, и удивительно было, что пальцы не чувствуют липкой и теплой крови."
"— Что? — спросил Чернов. — Что, Паша?
— Твою мать… — пробормотал Степан в ответ, — твою мать…
* * *
После обеда за окнами стремительно и бесшумно сгустились сумерки и повалил самый настоящий снег.
— Может, конец света близко? — предположил Чернов, клацая зубами от холода. Нос у него был красный, а под глазами лежала глубокая нездоровая синева. День выдался тяжелый, но не поехать в Сафоново они никак не могли.
— На моей машине поедем, — распорядился Степан, — я тебя потом до офиса подкину, и ты свою заберешь.
— Теперь ехать придется три часа, — пробормотал Чернов, — одни пробки будут, раз снег пошел.
Несмотря на мрачные черновские прогнозы, до Сафонова они добрались относительно быстро.
— Значит, на обратном пути застрянем, — подытожил Чернов, никак не желая прощаться с мрачной картиной жизни, нарисованной измученным воображением, — и вообще надо было резиновые сапоги надевать. Смотри, мы здесь нигде не пролезем.
Степан молчал.
Чернов бухтел всю дорогу, не закрывая рта, и Степан отлично понимал его.
