Неужели так убивается по своему прорабу?!
— Я довел все дела до логической точки и уехал, — зачем-то объяснил Степан. — Продолжать буду завтра. Сегодня у меня сил нет.
Он вдруг наклонился вперед и взялся руками за голову.
— Нет у меня сил, — повторил он глухо, — все кончились.
Тотчас же ему стало противно, что он устраивает такое представление перед училкой, он разогнулся и посмотрел злобно. Однако училка смотрела на него участливо, без заполошного любопытства и укротительского азарта.
Все они поначалу прикидываются сочувствующими и понимающими, а потом находят самое больное место и начинают за него кусать.
И кусают до тех пор, пока боль не пожирает все остальные чувства. Тогда они на некоторое время останавливаются и с живым интересом ждут, что будет дальше. И по силе агонии безошибочно определяют, что это — уже конец или еще возможно продолжение…
— Вы можете ехать, — сказал Степан, спохватившись, — я весь вечер пробуду дома, и вам, наверное, нужно хоть раз в неделю приехать раньше двенадцати.
— Нужно, — согласилась Ингеборга. — Спасибо, что предложили, Павел Андреевич, но у нас с Иваном вполне определенные планы на день, и я не могу их ни с того ни с сего менять. Он меня не поймет.
Степан быстро и хмуро взглянул на нее. Она кивнула.
— Он и так всего боится, — продолжила она негромко, — телефона, звонка в дверь, возвращения Клары, грохота мусорки, вашего неудовольствия и так далее. Он должен знать, что есть вещи, которые не могут измениться ни при каких обстоятельствах.
"
"— Например, обед с вами, — подхватил Степан язвительно.
— Да хоть бы и обед. Что в этом плохого?
— Плохого ничего, но обед явно не попадает в категорию вечных ценностей.
— Речь не идет о вечных ценностях, Павел Андреевич. Речь идет о том, что у ребенка расшатаны нервы, и мы должны приложить максимум усилий для того, чтобы привести их в порядок.
— Что вы выдумываете?! Вы-то уж точно ничего не должны! Тем более моему ребенку! Почему вы мне всякий раз указываете, что я чуть ли не довел своего сына до психбольницы, а вы просто ангел небесный, который должен его спасти от тирана и самодура, то есть от меня?!
— Если бы я считала вас тираном, Павел Андреевич, я бы обратилась в милицию!
— Да не называйте вы меня Павлом Андреевичем, сколько раз можно повторять?! Мне это совсем не нравится! И не ставьте на нас никаких педагогических экспериментов, мы не крысы и не обезьяны!.
.
