От неожиданности она повернулась как-то на редкость неловко, коньки, поехали у нее из-под ног, и, чтобы не упасть, она со всего маху плюхнулась задом на лавочку. Пластмассовая бутылка в рюкзаке издала подозрительно неприличный звук.
Павел Андреевич посмотрел, как показалось Ингеборге, с недоумением.
— Папа?!! — издали заорал Иван. — Папа, это ты?!!
— Нет, — сказал папа, — это не я. А это не ты?
— Папа!!! Папочка!!!
Раскинув руки, Иван подлетел, прыгнул, повис, беспорядочно тычась лицом куда попало. Коньки лупили по скамейке, сияли кривоватые передние зубы, и распластанная на лавочке Ингеборга вдруг подумала, что знает теперь, как выглядит беспредельное, полное, вселенское счастье.
— Папочка, откуда ты приехал?! Как ты нас нашел?! А мы даже не знали, что ты собираешься приехать! Папка!!! Слушай, а ты обратно когда уедешь?
— Завтра утром, — сказал отец и сел вместе с Иваном на скамейку, рядом с Ингеборгой, — у меня… свободное время оказалось.
— Утром? — не поверил Иван и, отстранившись, посмотрел отцу в лицо.
Но по его лицу тоже было похоже, что он говорит правду, — ты будешь с нами кататься?
— Я посмотрю, как вы катаетесь, — пообещал отец.
— Меня Инга Арнольдовна весь день учит! Инга Арнольдовна, можно я проедусь, ну, специально для папы, а? Один раз только! А потом обедать. Можно?
Ингеборга кивнула, и, поминутно оглядываясь, Иван покатил по аллее.
— Не смотрите на меня с таким изумлением, — попросил Степан мрачно, — вы меня нервируете.
Иван опять оглянулся, и Степан махнул ему рукой.
— У нас… несчастье. Умер мой прораб, Петрович. Я с ним хрен знает сколько лет работал.
— Как умер? Когда?
— Сегодня ночью. Прямо в Сафоново, где мы вчера водку пили. То ли от водки, то ли от сердца, то ли неизвестно от чего…
— Как неизвестно? — повторила Ингеборга растерянно. — Почему неизвестно?
— Потому что странные дела у меня на объекте творятся, Инга Арнольдовна, — ответил Степан, — ну то есть очень странные…
— Пап! — крикнул Иван. — Ну как?!
— Высший, класс! — прокричал в ответ Степан.
— Это вы его научили?
Ингеборга молча кивнула, рассматривая его.
После вчерашнего, когда его привез какой-то сотрудник и с извиняющейся улыбкой почти втащил в квартиру, выглядел он плохо — глаза заплыли, хомячьи щеки горят лихорадочным румянцем, губы потрескались и запеклись. Весь вид выражал отчаяние и покорность судьбе.
Или это не после вчерашнего? Это, пожалуй, что-то похуже, чем банальный похмельный синдром.
