Небритая рожа наглая и, твою мать, ментовская, тут даже к бабке не ходи.
Что за упырь?
— Нет проблем, — бросаю ему.
Обернувшись, Люба начинает суетиться.
— Эм-м-м… — смотрит на меня, топчась на месте. — Тогда… до
послезавтра?
— Люба, — рявкает мужик. — В машину садись.
Какого гребаного хрена?!
Выбрасываю вперед руку и хватаю ее за локоть, подтащив к себе:
— Давай отвезу тебя. Куда нужно?
— Я… не… не нужно… спасибо… — косится на мужика.
Хрена с два!
— Люба! — лает тот.
— Сейчас! — выкрикивает она в ответ.
— Через час. Садись. Оглохла что ли?
Разрываясь между мной и ним, пытается забрать у меня свою руку, но я, блин, просто в аффекте!
— До свидания, Александр Андреевич, — бормочет, пытаясь сделать шаг
назад.
— Это кто? — киваю на мужика.
— Я че, на китайском говорю? — не затыкается он.
— Закрой пасть, — советую зло, мешая ей открыть дверь.
— Че ты сказал?! — изумляется, обходя машину.
— Глеб… — в панике лепечет Люба, роняя свой стакан и хватаясь за мою
куртку.
Задвигаю ее себе за спину, готовясь к тому, чтобы дать кому-то в рожу
впервые за долбанное десятилетие, не меньше.
— Глеб! — визжит Люба из-за моей спины.
Получаю ощутимый толчок в грудь и, вообще не думая башкой, впечатываю
кулак в челюсть этого дебила.
Глава 17. Люба
— Что ты сделал? — визжу, пихая в сторону своего тупоголового брата, пока мой дипломный руководитель со стоном складывается пополам и
падает на колени к нашим ногам.
— Твою… мать… — хрипит Романов, роняя на грудь голову в капюшоне и
упираясь рукой в землю. — М-м-м…
В ужасе хватаюсь за голову.
Я понятия не имею, что все это такое было и как такое вообще возможно, чтобы два взрослых мужика могли устроить мордобой прямо на ровном
месте!
— Ты совсем больной?! — швыряю в Глеба своей варежкой и сотрясаю
руками воздух. — Вызови скорую!
— Какую, млин, скорую? — психует он, загребая с крыши своей машины
снег и прикладывая его к небритой щеке.
— Что это за дебил?!
Из дверей круглосуточного магазина выходит пара мужчин, поглядывая на
нас и на то, что у нас тут творится.
— Может надо было сначала спросить?! — топаю ногами. — Что ты с ним
сделал?!"
"— Оклемается, — рычит Глеб, с проклятиями расхаживая туда-сюда и
разминая свою челюсть.
У меня нет ни единого грамма сочувствия. Если бы могла, двинула бы ему
по второй щеке.
— Мало тебе, — бросаю в него вторую варежку.
