Брелок орет, как бешеный.
— Ой, да забудь, — снова прижимается ко мне Маргарита. — Пошли… я
тебя накормлю…
— У соседей ребёнок маленький, — снимаю с себя ее руки, начиная
обуваться.— Нужно отключить.
— Ты такой правильный, Романов, — дует она губы, отходя на шаг.
— Скоро вернусь, — бросаю на неё насмешливый взгляд, выходя за дверь.
— Ты что, уже уходишь? — возмущается Таня.
— Сигнализацию прибило, — сбегаю по ступенькам, застёгивая куртку. —
До дома сгоняю.
— Тебя добросить? — кричит вслед Чернышов.
— Сам, — отвечаю. — Ножками.
Отойдя от дома метров на десять, пробую опять.
Бесполезно.
Затолкнув в карманы руки и накинув капюшон, быстро шагаю, скрипя
снегом. Вынырнув из-за угла продуктового магазина, решаю заглянуть в
него за презервативами и торможу на месте в дебильном неверие.
Глядя на освещенный фонарём пятачок парковки, бросаю в чёрное небо:
— Да что ж такое!
Глава 16. Романов
В последнее время мне начинает казаться, что город с населением в
полмиллиона человек — это дырявая обувная коробка, потому что в
тридцати метрах вдоль древнего зеленого внедорожника расхаживает…
твою мать… Стрельцова.
Люба.
Одетая в толстый серый пуховик почти до самых пяток и шапку с большим
меховым помпоном. Подкрученные рыжие волосы разбросаны по плечам, на ногах меховые ботинки, будто у нас тут Северный Полюс и бегают
пингвины. И то, что я не могу слету определить, радоваться мне или
плакать, напрягает. Как и то, что я двигаюсь на нее быстрее, чем успеваю
определиться.
Маленькая лгунья, какого хрена она тут делает?
Две недели про нее не вспоминал, дел по горло. Она тоже не
высовывалась. Боится. И правильно делает, я ей не пацан какой-нибудь. И
я ни при каких обстоятельствах не свинячу там, где провожу семьдесят
процентов своей жизни, то есть на своей работе, которую в основном
люблю, а иногда люблю очень горячо, особенно когда вижу результаты"
"многолетнего труда. Я тщеславный. Но единственное слово, которое я
уважаю больше остальных — это ""профессионализм"", и оно противоречит
понятию — ""пускать в штаны своих студенток"".
Черт. Брелок в моем кармане продолжает сигналить, и уже через четыре
шага я понимаю, что радости во мне гораздо больше, чем всего остального, потому что общение с ней — это как в одно лицо съесть мешок сладких
мандаринов.
Обернувшись на звук моих шагов, она округляет маленький пухлый рот и
расширяет глаза, замерев.
