— За Серебровской смотрите, чтобы в обморок не грохнулась! Глаза вон какие ошалелые. «Скорая» приедет, надо попросить, чтобы ей валерианки дали.
Оказывается, кто-то уже вызвал «неотложку». Значит, положение было действительно серьезным.
Врачи приехали минут через двадцать. Вкололи Алексею несколько кубиков обезболивающего, сказали, что перелома нет, но нужно обязательно ехать в травмпункт. На носилках его погрузили в машину. Меня усадили рядом. Вскоре обезболивающее, похоже, начало действовать.
— Настя, — он открыл глаза и обвел взглядом салон медицинского «уазика», — кто-нибудь еще из труппы с нами едет?
— Нет, — я успокаивающе прикоснулась к его руке.
— Все нормально. Перелома нет, и это главное. Не волнуйся.
— Да я и не волнуюсь. Просто думаю, что с «Лебединым» делать будем?"
"— А что? В Прагу не повезем, если у тебя там что-то серьезное. А к следующим гастролям как раз до ума доведем.
— Медленно, но верно я превращаюсь в балласт труппы. — Алексей невесело усмехнулся. — В мешок с песком.
Знаешь, такие на воздушных шарах держат и в случае чего — выбрасывают.
Я с улыбкой покачала головой. У Иволгина, похоже, начинался очередной приступ комплекса неполноценности, и спорить с ним сейчас было бесполезно.
До кабинета травматолога он допрыгал на одной ноге, опираясь на мое плечо, а вышел оттуда, сильно прихрамывая и мрачно хмурясь. Нога его была туго забинтована и почти не гнулась.
— Ну что? — спросила я тревожно, опять подставляя ему плечо.
— А, ничего хорошего! — Алексей отмахнулся и самостоятельно похромал к выходу.
До дома мы добрались на такси. По лестнице поднимались, наверное, полчаса. До дивана я опять тащила его на себе, сама расстилала постель, сама помогала ему раздеться. Иволгину все еще было плохо. Он то и дело бледнел и покрывался испариной.
— Посиди со мной, — попросил он, прикрыв глаза. Я села рядом и погладила его холодную руку. — Добрый дядя травматолог сказал, что оперировать надо, а потом с полгода восстанавливаться.
Это уже было серьезно.
— Точно оперировать?
— Точно. Что-то там то ли с суставом, то ли с мениском. И в двадцать пять лет бы само не зажило, а уж в тридцать пять — тем более…
Свет торшера падал на лицо Алексея, делая его почти иконописным. А я с тревогой смотрела на синеватые тени, залегшие от крыльев носа к уголкам губ.
— Совсем плохо?
— Да нет, — он, поморщившись, приподнялся на локтях, — просто грустно все это… Грустно, да, Насть?
Я неуверенно пожала плечами.
