И никакой я не особенный. И никакого такого мнения о себе у меня нет! Просто… – Градов становился непривычно серьезным. – Я хочу прожить так, чтобы мне было в кайф, понимаешь? Свободно. Короче, делать то, что хочу! А не то, что надо.
Туров усмехался:
– Так не бывает! В кайф живет один процент населения. И то не уверен. А все остальные – муравьи в муравейнике. Тянут лямку и не жалуются. – Туров вдруг оживлялся: – А если ты, Град, такой самолюбивый, иди в диссиденты! Требуй свободы, борись с режимом, вали за границу!
– Да какой из меня диссидент? – изумлялся Градов.
– И вообще – где я и где борцы с режимом? На власть мне плевать, речь не об этом. Я о личной свободе, понимаешь? Чтобы не залезать в это ярмо. Просто жить надо с кайфом! И заниматься любимым делом.
– Опять нестыковочка, – усмехался Туров, – в музучилище ты ходишь от случая к случаю, того и гляди попрут за прогулы. В консерваториях замечен не был. Шляешься по сейшенам и считаешь себя крутым музыкантом. Ладно, брось. Все твои тезисы – оправдание лени.
Ты, Вова, обычный рядовой раздолбай! Твое дело, живи как хочешь. Только не строй из себя борца за свободу личности – типа, вы все говно, живете по правилам, а я тут один возражаю и сопротивляюсь. Смешно!
Градов сидел с хмурым лицом. Правда, всего полчаса – обижаться, в отличие от Турова, он не умел.
Когда Градов пригласил его, Туров сомневался. Переться на Каширку, идти по черному тающему снегу, по коварному, почти невидимому льду, поскальзываться, промокать – ради чего? Чтобы в темной, сильно прокуренной комнатке, которую и залом назвать смешно, глохнуть от скрежета и шума дешевых инструментов, от восторженных криков, от едких запахов – пота, дешевых духов, табака и томления молодых тел? Пытаться в темноте разглядеть девчонок, чтобы познакомиться и продолжить плохо начатый вечер.
Тоска. Тоска зеленющая, вот что такое ваш сейшен. Но, как всегда, повелся. Плелся за этим козлом, злясь на себя и проклиная его.
Все так и было – проваливались в мокрых сугробах, поскальзывались на коварном льду, промерзли до мурашек, с мокрыми озябшими ногами и окоченевшими руками наконец доползли.
Настроение у Турова было отвратным. А вот у друга Вовы наоборот! Градов балагурил, снова ржал во весь голос, окликал каких-то знакомых."
"«Бред, – хмурился Туров, – никто не заставлял, сам виноват. Все, все! В последний раз – даю себе слово».
В крохотном зальчике все было именно так, как Туров и представлял: куча народу, не проберешься, если только локтями.
