Он легко подхватил Настю на руки, отнес в ванную и осторожно опустил в воду. В горячей воде она быстро приходила в себя, бледные щеки порозовели. Дима уселся на край ванны, продолжая с любопытством рассматривать Настино умытое лицо.
— Сколько раз тебя Павлов видел в натуральном виде?
— Два.
— И ты не боялась, что он тебя узнает? Рисковая ты девушка.
— Никакого риска. Меня почти невозможно запомнить. Я — никакая. Вот ты столько лет меня знаешь, а описать словами не сможешь. Во мне нет ни одной яркой черты.
— Кто тебе сказал, что ты — никакая? Сама придумала?
— Отчим.
Это случайно вышло. Мне тогда пятнадцать лет было. Он по телефону разговаривал, не думал, что я слышу. Кого-то распекал, что слишком заметного парня куда-то послали. Он тогда еще в розыске работал. И говорит: «Он должен быть таким, как моя Аська. Никаким. Сто раз мимо пройдешь и не запомнишь». Я, естественно, в слезы. Он понял, что я слышала, утешать начал. Вот тогда-то он мне и сказал: «У тебя лицо как чистый лист бумаги. На нем что угодно можно нарисовать.
И красоту, и уродство. Это редчайший дар природы, им надо уметь пользоваться». Кроме того, Димуля, мы ведь не черты лица запоминаем, а масть, мимику, моторику, голос, манеры. А это все легко меняется, было бы желание. Так что, повторяю, риска не было ни малейшего.
— Ты с ним и голос меняла?
— Конечно.
— Скажи что-нибудь, мне интересно, как ты с ним разговаривала, — попросил Дима.
Низким голосом, в котором явственно слышались англоязычные интонации, Настя произнесла:
— Мне кажется, Дмитрий Владимирович, вы предпринимаете попытки меня соблазнить.
Я полагаю, что вы человек трезвомыслящий и отдаете себе отчет в полной безнадежности вашего предприятия.
Она скользнула вниз, и белая пена укрыла ее до самого подбородка.
* * *— Ну, ожила? — спросил Захаров, когда Настя, укутанная в длинный халат, вышла из ванной. — Я чай заварил. Садись, рассказывай.
— Мне перед сном чай нельзя, — помотала головой Настя. — Я яблоко погрызу. Значит, так, Димуля. Первое. Александр Евгеньевич Павлов хорошо ориентируется в тексте своей диссертации, помнит его и достаточно связно излагает.
Но я абсолютно убеждена, что он ее не писал. Он всего лишь добросовестно выучил ее. Он не смог ответить ни на один вопрос, на который ответил бы любой настоящий автор.
— Значит, Филатова не преувеличивала, когда говорила мне в машине, что начальникам диссертации пишут профессора? Я, честно говоря, ей не поверил.
— Зря. Очень распространенная практика.
