В переулке, где он жил, где строения опасно кренились, привалившись одно к другому, был узкий дом с недавно провалившейся крышей. Никто не решался подняться в нем на второй этаж, поэтому там я и спрятался и следующие несколько дней сидел неподвижно и слушал. Изучая умы людей, ютящихся в обветшалых хибарах, вскоре я увидел то же худенькое детское лицо в других, более приличных мыслях. Я отыскал комнату, где эта девочка жила с матерью и двумя старшими братьями, и стал внимательно следить за ней. Это было легко: в свои пять или шесть лет она не уходила далеко от дома.
Мать принималась звать ее, стоило девочке скрыться из виду; ее имя было Бетти.
Тот мужчина тоже следил за ней – все время, пока не рыскал по улицам в поисках поденной работы. Однако днем он держался от Бетти на расстоянии. А по ночам подбирался снаружи к ее окну, прятался в тени, пока в комнате горела единственная свеча. Он отметил, в какое время свечу обычно задувают. Выяснил, где спит ребенок – на набитой газетами подушке под открытым окном.
Ночами уже холодало, но в перенаселенном доме застаивались неприятные запахи. Поэтому все держали окна распахнутыми.
«Я не могу это сделать. Не могу. Не могу». Он повторял свою мантру, а тем временем начал готовиться. Обрывок веревки нашел в сточной канаве. Во время ночных наблюдений стащил с бельевой веревки какие-то тряпки, которые годились для кляпа. По иронии судьбы, все свое снаряжение он хранил в той же развалюхе, где прятался я. Под рухнувшей лестницей образовалось нечто вроде пещеры.
Туда он и намеревался унести ребенка.
Я все еще ждал – не желал карать, не убедившись прежде в том, что преступление совершено.
Тяжелее всего ему было сознавать, что потом придется убить ее. Эта необходимость внушала ему отвращение, ему не нравилось думать о том, как это будет. Но и эти сомнения он тоже преодолел. На них ушла еще неделя."
"К тому времени я уже довольно сильно ощущал жажду, повторение одних и тех же мыслей у него в голове наскучило мне. Но я понимал, что смогу оправдать совершенные мной убийства, только если буду строго следовать установленным мной самим правилам.
Наказывать надлежало только виновных, лишь тех, которые, если их пощадить, причинят другим тяжкий вред.
Как ни странно, я был разочарован, когда однажды ночью он явился к тайнику за своими веревками и кляпом. Вопреки всем доводам рассудка я надеялся, что он останется невиновным.
Я последовал за ним к открытому окну, под которым спал ребенок.
