Ни в одном месте я не задерживался дольше чем на несколько дней и ни в коем случае не общался с теми людьми, на которых не охотился. За четыре года я с легкостью научился находить те умы, которые искал. Я знал, где с наибольшей вероятностью найду их, знал, когда они обычно действуют. Меня тревожила легкость, с которой удавалось засечь очередную идеальную жертву: слишком уж много их было.
Вероятно, меланхолия объяснялась в том числе и этой причиной.
Из умов, за которыми я охотился, обычно бывала изгнана вся человеческая жалость – вместе с большинством других эмоций, кроме алчности и вожделения.
От умов нормальных, менее опасных окружающих эти отличала холодность и целеустремленность. Само собой, большинству требовалось время, чтобы достичь стадии, когда они начинали воспринимать себя в первую очередь как хищников и только потом – как кого-то еще. Так что жертвы всегда выстраивались вереницей. Я не успевал спасать всех. Мне удавалось спасти лишь очередную.
В поисках подобных умов я, как правило, отключался от всего более человеческого.
Но тем вечером в Милуоки, пока я бесшумно передвигался в темноте – неспешным шагом, когда вокруг были свидетели, и бегом, когда их не было, – мысли иного рода привлекли мое внимание.
Они исходили от молодого мужчины, бедного, живущего в трущобах на окраине промышленного района. Его нравственные страдания вторглись в мое сознание, хотя в те времена душевные муки не были редкостью. Но в отличие от других людей, которые мучились, боясь голода, выселения, холода, болезней и множества других бед, этот мужчина боялся самого себя.
«Не могу. Я не могу. Сделать это я не могу. Не могу. Не могу» – эти слова повторялись у него в голове бесконечно, как мантра. И ни разу не вылились в более сильное чувство, ни разу вместо «не могу» не прозвучало «не стану». Несмотря на все отрицания, он продолжал строить планы.
Этот человек еще ничего не натворил… пока. Он лишь представлял себе то, чего хотел. Только наблюдал за той девчушкой из доходного дома в переулке, но ни разу не заговорил с ней.
Я слегка озадачился. Мне еще ни разу не случалось приговорить к смерти того, чьи руки чисты. Но скорее всего руки этого мужчины недолго остались бы чистыми. А девчушка в его мыслях была совсем ребенком.
Не зная, как быть, я решил ждать. Вдруг он не поддастся искушению.
Но в этом я сомневался. Мои недавние исследования самых основ человеческой натуры почти не оставляли места оптимизму.
