Всякий раз, когда мы изучали какую-нибудь местность в поисках городов, где могли бы поселиться, Карлайл часто отклонялся от пути, чтобы заглянуть в очередную старую приходскую церковь. Казалось, он никак не мог удержаться. В этих простых деревянных строениях, обычно темноватых из-за отсутствия настоящих, больших окон, с вытертыми до гладкости половицами и спинками скамей в наслоениях человеческих запахов что-то приводило его в состояние задумчивой умиротворенности. Мысли о его отце и детстве выступали на первый план, а страшный финал этой жизни казался в такие моменты бесконечно далеким.
Он вспоминал только хорошее.
Во время одной такой поездки мы нашли в тридцати милях к северу от Филадельфии старый молитвенный дом квакеров. Строение было маленьким, не больше фермерского дома, с каменными стенами и сугубо спартанским внутренним убранством. Полы из сучковатых досок и скамьи с прямыми спинками выглядели так примитивно, что я испытал шок, заметив на дальней стене украшение. Оно вызвало интерес и у Карлайла, и мы оба подошли, чтобы рассмотреть его.
Картина была маленькой, не больше пятнадцати квадратных дюймов. Насколько я понял, ее написали раньше, чем построили каменную церковь, в которой она висела. Художник был явно неопытным, его стиль – любительским. Однако что-то в этой простой картине с неудачной композицией передавало чувства. В изображенных на ней животных была трогательная уязвимость, щемящая нежность. Меня неожиданно умилила эта обильная добротой вселенная, которую представлял себе художник.
«Лучший мир», – мысленно сказал Карлайл самому себе.
В том мире момент, который мы переживали сейчас, был бы возможен, думал я и снова чувствовал ту же щемящую нежность.
– Вот и лев влюбился в овечку, – прошептал я.
Ее глаза на секунду распахнулись, потом она вспыхнула и опустила взгляд. Вскоре ее дыхание выровнялось, на лицо вернулась озорная улыбка.
– Глупая овечка, – насмешливо произнесла она, продолжая шутку.
– А лев – больной на голову мазохист, – парировал я.
Но верно ли это, я не знал.
С одной стороны – да, я намеренно причинял себе излишнюю боль и радовался ей, вел себя в точности по определению мазохизма из учебника. С другой стороны, эта боль была платой… и награда значительно превосходила ее. В сущности, платой можно было пренебречь. Я согласился бы заплатить в десять раз больше.
– Но почему?.. – Она смутилась.
Я улыбнулся, стремясь узнать, о чем она думает.
– Да?
На ее лбу начал появляться намек на задумчивую складочку.
