Ночные консьержи также не сводили с них глаз, как и небольшая группка, собравшаяся под навесом на тротуаре: швейцар, двое полицейских и еще двое-трое молодых людей, один из которых бросился к Фоксу:
– Послушайте, мистер Фокс! Я дожидался вас, это потянет на две колонки с указанием автора…
Потребовалось быстрым шагом пройти целый квартал и сказать несколько резких слов, чтобы репортер наконец отстал.
– Мои перчатки теперь в правом кармане, – проворчал Диего. – А я всегда оставляю их в левом.
– Еще бы, – кивнул Фокс, – они перетряхнули все, что могли.
Моя машина стоит за углом, на Шестьдесят девятой. Хочешь, подкину?
– Я выпить хочу.
– Последние семь часов у тебя не имелось других занятий, кроме как пить.
– Только не в том доме. Я глотнул немного скотча, и тот сразу попросился обратно. Мой желудок еще не готов… Как насчет забежать ко мне? Перехватим по сэндвичу.
– Все, что тебе хочется знать, я могу выразить одной фразой: у полиции не больше понятия о том, кто убил Данэма, чем у тебя самого.
"
"Но Диего запротестовал, что ему этого мало, что он хочет посидеть в дружеской компании с сэндвичем и стаканом крепкого, и, несмотря на возражения Фокса, дескать, ему еще предстоит проехать шестьдесят миль, проспать восемь часов, а утром подрезать виноградную лозу, детектив все же уступил. Они сели в его машину, по дороге сделали остановку у работающего ночью гастронома, чтобы купить сэндвичи, подъехали к дому Диего на Пятьдесят четвертой улице, зданию из бурого песчаника, и поднялись в его квартиру.
Несмотря на разношерстную, потрепанную мебель, средних размеров гостиная выглядела уютной и обжитой, и Диего оказал Фоксу честь, с испанскими церемониями приняв у него пальто и шляпу и повесив их в шкаф.
– Я сам организую застолье, – постановил он. – Тебе с содовой?
– А можно чашку кофе?
– Без проблем. Мой завтрак без него не обходится. Десять минут.
– Было бы чудесно. Своей хозяйственностью ты осчастливишь любую женщину. Я только руки сполосну.
– Вон та дверь.
Фокс направился в ванную. За закрытой дверью он позволил себе роскошь непристойно широкого зевка, за которым последовала сердитая гримаса. Он и впрямь собирался начать утро с подрезки винограда, но, занимаясь подобной работой, предпочитал наслаждаться ею, что наверняка было бы сейчас невозможно: он слишком хорошо знал устройство своей головы, чтобы верить, будто в подобной ситуации сумеет всецело отдаться вопросам побегов и плодоножек.
